Только безумцы могут изменить мир: искусство и безумие

У человека, а возможно, и у других животных, эмоциональные реакции постоянно меняются еще и потому, что постоянно меняются нейронные связи, лежащие в их основе. Восприятие любимого и хорошо знакомого произведения искусства меняется в зависимости от физиологического и эмоционального состояния. Само изображение, попадающее на сетчатку, неизменно, одна и та же информация передается разным отделам мозга, отвечающим за эмоции и рациональное мышление, но, если на эти центры воздействовать другими стимулами, они отреагируют на это же изображение по-другому. Исследовать, как одна и та же информация может трансформироваться в процессе восприятия и вызвать у человека совершенно иную реакцию, дело для ученого одновременно сложное и увлекательное.

Человеческое воображение и мышление, будь вы художником или ученым (а все мы немного художники), – это изменчивый поток, мы постоянно неосознанно ретушируем цвета и меняем интерпретации рациональной картины мира. Я как нейрофизиолог считаю, что непрерывное и непредсказуемое путешествие, в которое отправляется наше воображение, зависит от череды случайностей или, говоря словами Моно[36], находится между случайностью и необходимостью, где случайность – это спонтанная активность мозга, который, даже с научной точки зрения имеет весьма хаотичную структуру, а необходимость – импульс, исходящий от рациональной части человеческого мозга.

Блез Паскаль[37] писал: «Разум не властен над воображением, воображение часто вытесняет разум».

В теории восприятия и в философии слово Gestalt, впервые использованное Эрнстом Махом[38], означает «форма», а Gestaltung – «организованная форма», то есть неживая. Возвращаясь к динамике жизненных процессов, можно сказать, что форма – это венец строительства, венец художественного процесса, и в этом смысле она уже мертва. Многие художники чувствовали и, я бы даже сказал, искренне страдали, когда осознавали этот конец творческого процесса, потому-то и сегодня их работы остаются, или, по крайней мере, пытаются выглядеть незавершенными, взгляните хоть на Умберто Эко[39].

Примером Gestaltung, то есть творения, находящегося в процессе конструирования, являются и произведения Пауля Клее (1879–1940): все его картины несут в себе неопределенность, они словно ждут, когда к ним прикоснется кисть художника; ждут, когда зритель увидит их и разгадает. Ничем не определенная форма уже не живет, так как она не изменяется; даже книга никогда не бывает закончена, она живет и меняется с течением времени, в интерпретации своих читателей. Книга умрет, если ее никто не будет читать.

Наблюдать за облаками не только захватывающе, это занятие может заодно подарить нам и опыт восприятия меняющихся форм, наглядное свидетельство разницы между тем, что видит глаз, то есть изображением предмета на сетчатке, и его интерпретацией нашим мозгом. Как писал историк искусства Эрнст Гомбрих, зритель должен завершить работу художника, сам став таковым, и для каждого зрителя картина будет выглядеть по-своему.

2. Бесцельная погоня

На протяжении всей своей истории человек постоянно искал теоретическое обоснование своей жизни, лежащее за пределами биологических ограничений. Он придумал множество богов, старых и новых обитателей Олимпа, и через это восхищение окружающим миром, землей, на которой он живет, и богами, в которых верит, мечтал обрести бессмертие.

Помню, в детстве мне запала в душу одна фраза Виктора Гюго. В романе «Человек, который смеется» он описывал бурю со всеми сопутствующими ей метеорологическими проявлениями: «Вот, где источник возникновения всех родов мифологии и политеизма»[40]. В одиннадцать-двенадцать лет это казалось откровением, потому что гром, молния, бушующее море и для меня были образами, наполненными чем-то сверхъестественным. И даже сейчас, спустя столько лет, когда я по вечерам смотрю на гигант Юпитер, сияющий в небе, и на его верного друга, робкого Сатурна, или на прекраснейшую Венеру, вестницу рассвета и грядущей ночи, или вижу перед собой один из тысячи ликов Луны – пусть я прекрасно знаком с научными теориями, описывающими ее движение, мои мысли не могут не устремиться к сверхъестественному. Пусть на мгновение, но я задумываюсь о том, что все сущее на самом деле – порождение моего собственного мозга, а истина – это лишь моя мысль. Но потом научное познание берет верх, а вместе с ним приходит и трудный поиск смысла нашего существования: в «Кочующем пастухе» Джакомо Леопарди об этом говорится со всей пылкостью и честностью, на которую только способна поэзия: «Столько лампад – зачем?»