Только безумцы могут изменить мир: искусство и безумие

Память порождает страх смерти, который является формой коллективного безумия, столь же сильного, сколь и страх перед чем-то известным и неизбежным. С годами он неизбежно усиливается, но проявляться начинает еще в раннем возрасте, после первой встречи с каким-либо драматическим происшествием, которое может принимать самые разные обличья: от мертвой птицы, найденной на лугу, до исчезновения дедушки или бабушки, или слишком жестокой картинки на экране телевизора. Мир взрослых со своими полуответами и полуправдой помогает осознать неизбежность и необратимость смерти; понять, что она, как и рождение, является неотъемлемой частью биологии всех существ на Земле. Однако если растения и животные не знают о том, что должны умереть, то человеку постоянно не дает покоя мысль о неизбежном переходе от бытия к небытию, и его глупая, хотя и понятная, попытка восстания тщетна и нерациональна.

Сенека учит нас, intra peritura vivimus: «все создания смертных обречены смерти, мы живем среди бренности». Жозе Сарамаго веско напоминает нам об этом:

«Смерть […] благосклонно взирать на человечье стадо, которое без толку снует и мечется, будто не понимая, что все обречены одной и той же судьбе, что шаг назад приблизит к смерти так же точно, как шаг вперед, что все всем равны, ибо всему приходит один конец – тот, о котором какая-то часть тебя всегда должна думать, ибо думы эти – несмываемое клеймо твоей принадлежности к роду людскому»[59].

Это отрывок из романа «Перебои в смерти», где рассказывается о невероятном случае, произошедшем в одной стране: Атропа, парка[60], которой поручено перерезать нить жизни, вдруг перестает исполнять свои обязанности, и какое-то время никто не умирает. Люди забывают, что такое смерть, но попутно возникают непредвиденные проблемы, связанные с необычным течением новой жизни, которая стала, если можно так выразиться, вечной.

«Смерть […] благосклонно взирать на человечье стадо, которое без толку снует и мечется, будто не понимая, что все обречены одной и той же судьбе, что шаг назад приблизит к смерти так же точно, как шаг вперед, что все всем равны, ибо всему приходит один конец – тот, о котором какая-то часть тебя всегда должна думать, ибо думы эти – несмываемое клеймо твоей принадлежности к роду людскому».

Жозе Сарамаго

Для тех, кто родился в «нормальной» стране, прошлое, безусловно, имеет большое значение. Стоит человеку появиться на свет, и он тут же, с помощью речи и органов осязания, приступает к осмотру экспонатов в окружающем его музее жизни, а экскурсоводом выступает сама история. Она указывает, что необходимо знать, а что – игнорировать, что красиво, а что уродливо, а еще учит, что человек должен думать и что – делать. Основной инструмент – искусство речи, весьма полезный навык, с помощью которого можно многому научиться, в том числе и тому, в каких случаях лучше говорить осмотрительно, а в каких – и вовсе молчать. В столь же раннем возрасте формируется осознание окружающей человека тайны и страх перед концом пути.

Никому не дано столкнуться с действительностью, состоящей из свободных от искажений впечатлений, реальных воспоминаний: возможно, такое могли испытать разве что первые люди, не умевшие смотреть на мир в перспективе, не представлявшие свое будущее и не знавшие понятий «смертный» и «бессмертный».

Я убежден, что мое мышление, моя концепция мира и даже мое поведение – это результат постоянного возврата к прошлому, которого больше нет. Я называю его «кладбищем памяти», где погребено все, что было сделано, сказано или написано, огромный vademecum[61], который мы вольно или невольно несем по жизненному пути.

В конце концов, небеса – тоже своеобразное кладбище, созданное фантазией людей, испытывавших отчаянную необходимость отправить куда-нибудь умерших друзей и близких, поближе к богам и могущественным фигурам, облаченным в одежды из слов. В конце концов, Бог – тоже смерть; в том смысле, что он конец земной жизни и надежды на другую жизнь.