Только безумцы могут изменить мир: искусство и безумие

Небезосновательно, что в раннем детстве преобладание правого полушария «помогало» ей адаптироваться к жизни из-за сосредоточенности на зрительной информации, при том что функции левого полушария снижались. Когда в возрасте семи лет девочка начала говорить, оба полушария уравновесились и парадоксальное повышение продуктивности исчезло.

Второй случай, который я хотел бы упомянуть, это история французского композитора Мориса Равеля (1875–1937), который в возрасте пятидесяти двух лет, начиная с 1927 года, страдал от загадочной формы слабоумия и постепенно терял способность говорить, писать и играть на фортепиано.

В процессе создания своей, возможно, самой популярной оперы, «Болеро» (1928), у композитора, скорее всего, ухудшилась работа левого полушария мозга, и никакой творческий кризис здесь ни при чем. В опере упор делается на оркестровые тембры[55], а не на сложную мелодику, а за тембр отвечает в основном правое полушарие.

Неврологи давно задавались вопросом о природе заболевания композитора, и многие подозревали у него болезнь Альцгеймера. Но, по мнению Франсуа Боллера из Центра исследований Поля Брока в Париже, симптомы проявились слишком рано, да и память Мориса Равеля практически не пострадала, поэтому диагноз вряд ли верный. По мнению Франсуа Боллера, Морис Равель страдал от двух разных заболеваний: первичной прогрессирующей афазии, вызванной эрозией речевых центров, и кортикобазальной дегенерацией, которая лишает пациента контроля над движениями. Поэтому, по словам Франсуа Боллера, Морис Равель был буквально заперт в своем теле, и при этом потерял способность сочинять музыку. Способности, утраченные композитором, были в основном связаны с работой левого полушария, но на самом деле в сочинении и исполнении музыки задействован практически весь мозг. По мнению Франсуа Боллера и его коллег, поздние сочинения Мориса Равеля демонстрируют первые признаки ослабления левого полушария, сопровождающиеся преобладанием правого, отвечающего за тембры.

Помимо «Болеро», примером может служить и «Концерт для фортепиано с оркестром, для левой руки», написанный в 1930 году. На самом деле «Болеро» содержит всего две темы, каждая из которых повторяется тридцать раз, а также двадцать пять различных комбинаций звуков. Сам Морис Равель описывал его как «оркестровое сочинение без музыки». Очевидно одно: отличить развитие болезни от эволюции художественного таланта порой весьма сложно.

Глава четвертая Человек – это память

И то,

Что носим мы в душе,

В грядущее готовясь…

Джакомо Леопарди[56]

1. Память о будущем

«Память о будущем? – спросит изумленный читатель, – Но как можно помнить о том, чего еще не знаешь?» С точки зрения биологии, это совершенно невозможно, если только речь не об анализе ДНК, который при некоторых заболеваниях может предсказать грядущие события, как правило, весьма печальные. Но загадку в названии этой главы довольно просто разгадать, хоть ответ и содержит в себе весьма неблагоприятный прогноз, к тому же, неизлечимый. Речь идет об одном особом типе памяти, который, хоть и носит теперь новое название, по сути уже давно известен и, кажется, присущ только человеку. Люди, бесспорно, обладают многими особыми умениями, самое знаменательное из которых – речь и ее воплощение в языке, что представляет собой, по меткому выражению Льва Выготского[57], «живую мысль». Нетрудно вообразить «память о настоящем», но гораздо труднее вообразить «память о будущем». Более того, если подойти к вопросу со всей строгостью науки о мозге, придется признать, что память о настоящем – это абсурд, ее не может существовать: к тому времени, когда информация достигает центров памяти в головном мозге, настоящее уже становится прошлым.

Однако разгадка «памяти о будущем» довольно однозначна и документально подтверждена. Многие поэты, философы и мыслители, занимавшиеся разными областями знания, писали об этом, книги на соответствующую тему теснятся на стеллажах любых библиотек, даже на бесконечных полках Вавилонской библиотеки, описанной Хорхе Луисом Борхесом. Раньше этот вид памяти носил более привычное название, насыщенное смыслом ясным и бесспорным, но в то же время двояким и волнующим, – это осознание смерти, а, значит, и память о ней.

Мексиканский писатель Октавио Пас в книге «Лабиринт одиночества»[58] резюмирует концепцию столь же остроумно, сколь и тревожно: «Наша жизнь – это непрерывное обучение смерти. Нас учат не столько жить, сколько умирать».