Только безумцы могут изменить мир: искусство и безумие

Левая сторона лица на картине написана с выразительной драматичностью, художник пытается передать закостенелость тканей, вызванную склеродермией, и трагедию своей болезни. В 1940 году Клее пишет еще одну картину, «Смерть и огонь» (рис. 10). На ней изображен человек с бледной, как у трупа, кожей на фоне огненных переливов. В левой части картины четко прослеживаются очертания большой буквы Т и желтой буквы о над ней, а в центре выделяется большая белая буква D – немецкое слово Tod, смерть.

5. Безвестно погибшие

Бывает, что человеческая жизнь настолько трудна, настолько трагична, настолько непереносима, что любой другой исход, даже смерть, кажется предпочтительнее.

Я имею в виду не те ужасные ситуации, которые требуют усовершенствовать законы об эвтаназии. Решение этого вопроса наша страна продолжает откладывать. Речь о людях, бросивших собственные дома, свою родину, близких, язык, и пустившихся в бесконечные опасные странствия ради того, чтобы улучшить свое положение и положение своих детей.

Неудержимый поток беженцев из беднейших стран мира, пострадавших от климатических катастроф, войн, эпидемий, голода, коррупции и эксплуатации со стороны богатейших стран, является частью великой летописи неравенства, которую мы не можем или, скорее, не хотим исправлять.

Мы также чувствуем стыд, потому что неравенства в мире преумножается. Сюда же добавляются чуть ли не ежедневные муки совести из-за того, что приходится беспомощно наблюдать за тонущими, переполненными людьми лодками в Средиземном море. Несчастные доверились негодяям, наживающимся на отчаянии мигрантов, которыми движет надежда на счастливое будущее. Тут нет никакой связи с упоминаемой ранее памятью о будущем, то есть с мыслью о смерти; просто мужчины, женщины и дети, брошенные на произвол судьбы в море, где их чаще всего ждет безвестная гибель.

Мы привыкли к новостям о кораблекрушениях и смертях, они нам больше не интересны. Когда же мигранты ступают на наш берег, их появление вызывает не только практические проблемы, связанные с вопросами размещения, но и отторжение, будто бы эти люди – опасные захватчики, которые собираются отнять у нас доход и рабочие места.

Гибель людей в Средиземном море – это уже даже не новость. Это драма нашей эпохи, порождение современного глобализированного мира, и «цивилизованнейшая» (как обычно говорят) Европа во многом несет ответственность за свой прошлый и сегодняшний выбор, за отсутствие обязательств на законодательном уровне. Справедливые и вполне осуществимые меры могут положить конец этой трагедии, но Европа препятствует или откладывает их на неопределенный срок. Несомненно, это признак её цивилизованного упадка, таким образом она воспитывает в своих гражданах цинизм.

Бросить людей в открытом море – это гораздо «элегантнее», чем повесить их или расстрелять, и не кажется таким уж страшным преступлением. Оставить на смерть не значит убить – так это выглядит для тех, кто глух к зову своей совести, убийца – море, а не человек. Такая глухота, с точки зрения истории, кажется хронической дисфункцией души, приобретающей характер пандемии. Она присутствует и в мифах, дошедших до нас из глубин веков, например в том, где рассказывается трагическая история Данаи и ее сына Персея.

Кем же была эта Даная? Греческий миф гласит, что прекрасную Данаю запер в бронзовой башне собственный отец Акрисий, царь Аргоса, чтобы отвадить от нее женихов. Согласно пророчеству, если Даная родит сына, Акрисий потеряет власть и погибнет от руки собственного внука. Однако Зевс, очарованный прекрасной Данаей, превратился в облако, проник в башню и пролился на молодую женщину золотым дождем, оплодотворив ее. От этого союза родился Персей – убийца Медузы.

Золотой дождь великолепно изображен на знаменитой картине Густава Климта (1862–1918) (рис. 11). Акрисий, напуганный возможным исполнением страшного пророчества, впал в ярость и решил наказать дочь и внука: заперев их в ящике, приказал заколотить медными гвоздями и бросил в море на произвол судьбы.

Сердце Симонида Кеосского (556–468 гг. до н. э.), греческого поэта, чьи произведения дошли до наших дней в многочисленных фрагментах, человека, известного еще и своей визуальной (процедурной) памятью[73], так тронула трагическая судьба Данаи и Персея, что он воспел ее в гимне, известном уже на протяжении многих веков. «Плач Данаи» мы приведем здесь в интерпретации Сальваторе Квазимодо: