Только безумцы могут изменить мир: искусство и безумие

Когда подхватил ковчег порывом ветер,и вода, взволновавшись, его потащила в море,ужаснулась Даная, рыдая, простерларуки к Персею и молвит: «О сын мой любимый!как я страдаю! Твое сердце не знает,ты спишь безмятежнов этом мраке кромешном ночном без единого лучика света,только доски скрипят, сцепившись гвоздями из меди.Ни волн валы, что влекутся шумно над твоей головой,не тревожат тебя, ни воздухарев: красной шерсти отрезобрамляет личико сонное.Если б знал ты, чего опасаться нужно,Твое ушко услышало бы мой голос, и ты бы проснулся.Но молю я: спи, мой сын, и утихнетпусть море; бескрайнее горе мое,утихни. Изменить всев твоей только воле, Зевс-отец;если вырвалось слово безрассудноеего мне прости;разум меня покидает».

Симонид поет о страданиях Данаи, держащей на руках своего ребенка, Персея, поет о нежности, страхе и мольбе, которые будоражат ее сердце.

Пронзительные стихи, глубокие и такие актуальные, стоит лишь подумать о трагедии мигрантов, брошенных на произвол судьбы в море. Среди них есть и Данаи, и Персеи.

Отыщется ли еще один Симонид, который сможет воспеть их трагедию и тронуть не только наши сердца, но и сердца будущих поколений?

Глава пятая Антропологические константы и культурная эволюция

Ты до сих пор орудуешь камнем и пращой; человек моего времени.

Сальваторе Квазимодо

1. Люди не меняются

На предыдущих страницах мы обсуждали ощущать конечность жизни. Размышления можно считать антропологической константой, характерной для нашего вида. Однако мы еще и приводили примеры людей-новаторов, живших в более или менее отдаленные времена. Их конформисты разных эпох называли глупцами, поэтому могло сложиться впечатление, что современные люди отличаются от древних не своим физическим строением, а самой своей человеческой сущностью.

Я убежден, что условия жизни, обычаи, климат, форма правления и прочее влияют на поведение жителей определенного региона в заданный период времени, но весьма опосредованно. Люди (мое утверждение одним может показаться здравым, а другим, неправдоподобным) не меняются со временем, потому что для этого нужно изменить человеческую генетику. На протяжении веков, когда одно поколение сменяло другое, под влиянием предсказуемых, а иногда, весьма ощутимых внешних воздействий менялись и формы самовыражения. Эти вариации, которые я бы назвал одеждой, в разных частях света могут различаться. Человек Средневековья кажется нам очень непохожим на человека нынешнего поведением и мышлением. Причина кроется в обстановке, окружавшей его, и культурных особенностях, которые и тогда, и сейчас, программируют проявления человеческого самовыражения. С генетической же точки зрения, все сменяющие друг друга поколения абсолютно одинаковы, отличаются лишь внешние, преходящие проявления, которые мы называем «историей». Перефразируя слова Медеи из фильма, в котором Пьер Паоло Пазолини пересказал сюжет трагедии Еврипида, можно сказать, что каждый человек – это сосуд чужого знания.

Человек был человеком и остается им, подобно кошке, льву или буриданову ослу[74], вечно сомневающемуся в правильности своего выбора. История – это ряд событий, следующих одно за другим. Они повествуют, если воспользоваться понятиями, уже прозвучавшими у Пьер Паоло Пазолини, о развитии, то есть о том, что происходит в сфере технологии, науки и искусства в данный момент, но у них нет никакой возможности изменить, то есть улучшить самого человека. У них нет такой возможности, потому что ее просто не может у них быть; чтобы изменить человека, нужно изменить его ДНК. Как известно, попытки неоднократно предпринимались, и по крайней мере я слежу за этим процессом с ужасом.

Мишель Фуко в книге «Слова и вещи» утверждал, что человек, как вид, давно мертв, но это не так. Человек жив и даже неизменен, пусть его одежда и меняется на протяжении веков. Не существует такого понятия, как «постчеловек», сущностные основы его животной природы неизменны. Это равносильно заявлению, что собаки больше не собаки, а кошки – не кошки, хотя их одомашнивание и шло по-разному.