Только безумцы могут изменить мир: искусство и безумие

Что касается культурной эволюции, то она берет начало на заре времен, причем ее материальные этапы иногда овеяны мифами: огонь, изобретение колеса, первое использование инструментов. С исторической точки зрения тип эволюции, затрагивающий все аспекты жизни людей, от приготовления пищи до установления законов, был отмечен ростом научных знаний. Это привело к существенным изменениям в мировоззрении и «месте», которое занимает в нем человек.

Упрощая и перефразируя Грегори Бейтсона: каждый школьник знает[76], что существуют три «коперниковские» революции, которые повергли нас в смятение: новаторские идеи, изложенные Николаем Коперником в сочинении «О вращении небесных сфер» (1543), «Происхождение видов» Чарльза Дарвина (1859) и «Толкование сновидений» Зигмунда Фрейда (1899).

Три текста, три тезиса, которые были неприемлемы с точки зрения здравого смысла и моральных устоев своего времени, но накрепко впитались в культуру последующих эпох, по крайней мере, в западную.

На рубеже двух последних столетий вся Европа, особенно ее блистательные столицы – Лондон, Париж и Вена – переживала период великого научно-технического прогресса и развития искусства. Животный мир, вырванный Чарльзом Дарвином из хрустального кокона книги Бытия, демонстрировал постоянное развитие, самосовершенствование, как на макроскопическом, так и на микроскопическом уровнях. Оптические микроскопы непрерывно улучшались, что помогло увидеть ранее невообразимые организмы. Исследования органов, тканей и клеток на более глубоком уровне, надеюсь, когда-нибудь раскроет их тайны. Структурные и функциональные связи между всеми живыми организмами, включая человека, становились все более неоспоримыми. Тем самым подтверждался парадоксальный вывод Чарльза Дарвина о том, что человек – это один из видов животных; как любой другой вид он появился в результате эволюционного процесса, в котором более важную роль играет случайность, чем жесткая причинно-следственная связь. Из-за столь смелого заявления Чарльз Дарвин, потрясающе спокойный человек, казался современникам настоящим безумцем, не зря же в 1885 году была выпущена небольшая книга под названием «Дарвиновское безумие» (The Darwin craze), где были собраны идеи, противоречащие выводам ученого.

Физика не отставала от новаторского взгляда, предложенного биологией, и прибавила к нему свое понимание хода времени и необратимости явлений.

Австрийская Вена, в частности, стала лабораторией, где успешное слияние различных дисциплин сделало возможным новый подход и к проблеме разума, что продемонстрировал Зигмунд Фрейд (1856–1939).

В этой лаборатории встретились наука, искусство и переживающая расцвет новая отрасль психологии – психология бессознательного. Новая культура распространяет и превращает в импульс новую мысль и новые решения. Вена производила впечатление, что культура доминировала над всей жизнью: ее присутствие ощущалось в разнообразных салонах, кружках, клубах и, может быть, даже в кафе, где собирались интеллектуалы и художники, увлекающиеся биологией и медициной, строением человеческого тела, сексом и жизнью вообще.

В наш ужасный век это кажется удивительным, особенно нам, итальянцам, ведь культура сейчас – это Золушка, всеми забытая и презираемая, коротающая свой век у давно погасшего очага.

Основные инструменты, которыми пользовались в венской лаборатории – экспериментальная наука, физика и биология. Многие великие ученые, такие как Эрнст Мах и Людвиг Больцман[77] сменяли друг друга на венской кафедре философии науки, и после вошли в историю научного мышления, основанного на объективных данных, логике и наглядных экспериментах. Расцвет мысли заставляет задаваться амбициозными вопросами о том, что еще нам могут открыть исследования; о чем поведает новая реальность, которую мы видим в микроскоп; что станет известно о творческих процессах, протекающих в мозге; и о сложном устройстве человеческого организма, его психических или неврологических проявлениях, причины возникновения которых пока что неизвестны.

Жан-Мартен Шарко[78] в Париже сделал гипноз ключом к потайной дверце в сознании пациента, чтобы против воли последнего выпустить на свет забытые воспоминания, образы и сваленный кучей где-то в глубинах подсознания мусор. Многие люди, включая Фрейда, приходили к нему, чтобы перенять, а затем использовать эту технику. Гораздо сильнее поражает не оригинальность вопросов, которые ставил перед собой Жан-Мартен Шарко, а его неистребимое любопытство и жажда знаний.