Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

В письмах И. С. немало благодарностей, они были производными от ситуации, в которой она оказалась. Щедрость эмоциональная была оборотной стороной беспомощности. В последние годы без внешней поддержки она не могла уже ни работать, ни просто жить. «Я никогда не думала, что долголетие так ужасно», – одно из ее поздних умозаключений.

Читая переписку, стоит держать в уме картинку, которая много лет питала мое воображение. Появляясь в Москве несколько раз в году, я заставал И. С. в одном и том же горизонтальном положении. Сама она довольно ярко, сквозь театральную призму, объясняла проклятый полиартрит: «Ни одного излечившегося, но и ни одного скончавшегося именно от этой болезни. Отвратительные затяжки. Мне кажется, что я, да и все рядом со мною уже раз десять готовы были встать со своих мест и оставить зал, никакого действия дальше быть не может, но нет, на сцене все еще что-то происходит».

В одном из поздних писем И. Соловьева описала свое бедственное положение: «…я колясочник, я полный инвалид, я человек без слуха, без зрения, потому что я не могу даже читать. Каким образом человек продолжает думать, когда у меня нет осязания, я все роняю, у меня руки не крепко держат, я не могу писать, я не могу держать перо, я не могу работать на компьютере, я ничего не могу».

Она могла думать и говорить. Несколько раз успела всех простить и сама испросить прощения. Прощаться я не спешил. Слишком внимательно читал ее книгу про «идею художественного театра». Там ведь когда приходили к мысли, что «Художественного театра больше нет», чаще всего ставили в «книге жизни» не точку, а отступ или «абзац».

Не раз она ставила свою жизнь на «отступ». А потом возвращалась и вновь начинала обсуждать через океан, что делать сектору без нее. На 95‑м году жизни дождалась очередного мхатовского поворота, когда прямо вслед за вручением «чаек» в Портретном фойе МХТ был отправлен в отставку директор и художественный руководитель чеховского МХТ Сергей Женовач. Чуть ли не в тот же день в какой-то гротесково-скандальной форме был изгнан худрук горьковского МХАТа Эдуард Бояков, который несколько лет морочил публику обещаниями невиданных свершений.

Распад доронинского МХАТа Инну Натановну не взволновал, однако события в Камергерском она восприняла очень лично. Прикованная к постели, записала двадцатиминутный задыхающийся монолог. Обещала «перегрызть горло» неведомым врагам Сережи Женовача (вполне в стиле шекспировского Лаэрта). При этом именно она нашла вполне спокойные и давно обдуманные слова для понимания того, что случилось в Камергерском: «…никто не может и не должен брать на себя труд возобновления Художественного театра, ты это можешь понять, как никто другой. Так же как нельзя брать на себя труд продолжения жизни однажды оборвавшейся, а тут даже и не однажды, а неоднократно».

Наша переписка в самые трудные для Инны годы обрела для нас обоих какой-то бытийный смысл. Произошло то, что сама И. С. называла «высветляющим чувством дистанции». Я стал задавать своей собеседнице запоздалые вопросы, уже не про МХАТ, а про ту ее жизнь, которую почти не знал. Про ГИТИС конца 40‑х, про сотрудничество с «Новым миром» времен А. Твардовского, про диссидентов 60‑х, один из которых, молодой поэт и историк Юрий Галансков, был ее близким приятелем. Его судили после процесса А. Синявского и Ю. Даниэля, и вскоре после приговора он умер в тюремной больнице, не дожив до 33 лет. Инна откликнулась, стала даже наговаривать нечто вроде мемуаров. Тут же начала рефлексировать о природе жанра, когда память, воссоздавая прошлое, немедленно начинает это прошлое ретушировать. Связных мемуаров она не написала.

События, наступившие после 24 февраля 2022 года, в письмах практически не обсуждались. Знаю со слов Аркадия Островского, очень близкого к И. С. человека, что в роковые дни февраля Инна бросила ему по телефону фразочку: «не первая зима на волка». Особой загадки в той фразе не было. На долгом своем веку И. С. знавала множество «зим». В годы большой войны выучилась на фельдшера и сохраняла навыки самой нужной у нас профессии. Не тратила слов и нервов на безнадежные разговоры, печалилась в основном по близким ей людям, особенно ученикам. В последние годы она разгадывала и протоколировала процесс того, что можно назвать естественным угасанием жизни. Горевала, что жизнь ее кончается «тяжело и не талантливо». Ответственность за «бездарный финал» Инна Натановна на себя не брала, потому как такой финал не она «построила».

Метафизика ухода ее волновала до самого конца.

24.06.2015

Москва