Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Из новых впечатлений: когда читаешь главы, идущие к людям и судьбам 20‑х годов, является ощущение, что ты пишешь про людей, которых не только понимаешь, но и знаешь. Или знала. Некоторых очень близко, внятно, остро. И я знаю, что ты многих знала, но такого впечатления от точности интонации, от не расслабленной временем и возрастом писательской руки я давно не видал. Ты там замечаешь про П. Маркова, что талант критика виден в выборе своего предмета. Это ты и про свою книгу, и про свою жизнь написала. Предметы были разные, но ты в этой книге счастливо угадала. Пожалуй, это главное ощущение. И в каждой главе цепочка уточнений, отсылок, угаданных цитирований вплоть до строчки Лермонтова про черный год России. И живейшие портреты М. Чехова, А. Дикого, Б. Сушкевича, Вахтангова, Бирман. Сколько быстрых и ясных реабилитаций. И сколько внятных соображений историка театра и человека, для которого выбранный предмет не только свой, но и поразительно точно освещенный. И сколько вскользь брошенных замечаний: про «не-встречи», про смысл противостояния, про личность М. Чехова и про его суть, которую, по-моему, никто еще у нас (даже П. А. Марков) не открывал с такой щемящей жалостью и глубиной. Как открывается личность актера через портреты чеховских ролей, как сильно сталкиваются и единятся у тебя Гамлет и Аблеухов, Муромский и Эрик. И как остро ты чувствуешь, что такое страх перед силой, беспомощность и мощь творческого преодоления. И какое точное слово «морок» при описании развала театра, в который проникает гнилостный воздух наступающей эпохи. Да, ты права, у нас если пьеса называется «Женитьба», то знаешь, что ее-то, женитьбы, как раз и не будет. В твоем случае я бы сказал, что твой труд именуется книгой, и это тот случай, когда возникает именно книга. Нечто имеющее свое развитие, композицию, то, что М. Чехов именовал понятием путь. Ты лишаешь это слово антропософского шарлатанства и возвращаешь историю этого театра и всех его людей в какое-то умопознаваемое поле. Все очерчено твердой рукой, несмотря на многочисленные опечатки. Опечатки – это проблема зрения, а не крепости духа и остроты смысла.

Завершай, пожалуйста, и осенью начнем готовить книгу к изданию.

АМС

17.08.2015

Москва

Толечка, дорогой, нет слов, как я тебе благодарна за все – именно за все, не только за щедрость отклика. Не знаю, верно ли я выбрала себе Чехова, едва ли верно, но в чем мне повезло – это в том, что судьба свела меня с тобою.

Я сейчас подыхаю, стараясь понять безумный последний год М. А., идиотскую инсценировку «Дон Кихота» (ужас, ужас!), историю с «Фролом»[7], ради которого он прервал репетиции этого самого «Дон Кихота» и останавливает свой гениальный «Дневник о Кихоте» (как уложить этот дневник с дурацкой инсценировкой!).

Словом, я в мучениях. Заодно читаю «Египетскую марку» – последнюю книгу Мандельштама того же 1928 года. Тот же мотив страха и бегства. Только без «Фрола». Не знаю, что выйдет. Стараюсь, как Мухтар. Целую, благодарю, мучаюсь.

05.09.2015

Москва

Дорогой Толя!

Не умею написать тебе записку – смешно, но это четвертый вариант!

Мне кажется, что я кончила эту книгу, но понятия не имею, что вышло. Волнуюсь страшно. Никогда так не волновалась. Имею все основания волноваться. Неприлично так выражаться, но за этой работой, в самом деле, вся моя очень затянувшаяся жизнь. Ты прав – я почти всех, о ком тут написано, знаю. Наверное, мне было лет семь, когда я с какими-то поручениями отца пошла в дом рядом с нашим («Дом Сверчка»). Если буду писать про это дальше, опять записку порву.

Обнимаю тебя и прошу меня за мой невроз простить.

Инна.

18.04.2016

Москва