Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Таких документов, меняющих само представление о «жизнестроении» Н.‑Д., – не единицы, а десятки, если не сотни. И рядом, встык – те самые мелочи и подробности, которые часто оказываются решающими в понимании человека. «Всесильный бог деталей»? Вот именно. Ну конечно же, можно пропустить письмо московскому градоначальнику, в котором директор МХТ вежливо объясняет, что не следует забирать бесплатно места для агентов, потому что во время спектакля никакие противозаконные действия в МХТ не происходят, и пусть сыщики занимаются своими делами в антрактах. Но как это передает характер того замечательного учреждения, которое создавал Н.‑Д.! Так же как случайно оброненное замечание в письме к О. С. Бокшанской (это уже из Голливуда), где Н.‑Д. удивляется, какое значение стали в советском МХАТе придавать визитам кремлевских вождей. «Сталин и Бухарин в восторге от „Дяди Вани“… Сталин и Молотов восхищались „Мудрецом“… Если надо как-нибудь оправдать присутствие в репертуаре этой – извините – ветоши, то лучше просто актерским мастерством. Вообще же высшие власти – те из них, которые не стоят около самого искусства, – всегда любили и хвалили то, что уже любила большая публика и что уже перестали любить передовые вожаки театра. Когда мы были этими передовыми вожаками, мы знали цену похвалам тогдашних наших высокопоставленных гостей. Мы были благодарны за то, что их похвалы в известной степени обеспечивали наше существование, но мы ими не пользовались для руководства».

Составитель «не избранного» не останавливается лишь на благородных нотах. «Начали читать, так читайте всё». И стараются читать «всё». В 1927 году, когда писалось это письмо О. С. Бокшанской, Н.‑Д. вполне традиционен в своем дистанцировании от власти. А через несколько лет, в другой своей жизни, он без малейшего сомнения использует в письме к Сталину слово «покровитель», как будто это пишет не друг Чехова и убежденный либерал, а драматург мольеровской эпохи, испрашивающий королевской милости (кстати, слово «милость» тоже входит в словарь Н.‑Д. конца 30‑х). «Если можно, дорогой наш покровитель, если это не угрожает, – помогите вернуть его». «Его» – это мхатовского режиссера Василия Григорьевича Сахновского. И как тут не использовать терминологию вассала, если надо спасти человека. И какой верой в свою силу и влияние надо обладать, чтобы прошение возымело действие (а оно возымело: буквально через два дня «покровитель» разрешил Василию Григорьевичу покинуть казахстанскую ссылку).

Новый Н.‑Д. в своих письмах не застегнут на все пуговицы, как положено на парадном портрете. Не парадный портрет является целью. Герою многое разрешено на этот раз. Ему даже разрешено поболтать со своей женой Екатериной Николаевной, поболтать свободно и совершенно безответственно. С точки зрения «парадного портрета» – опасное решение. С точки зрения портрета исторического – решение принципиальное. Кому-то будет неприятно читать похвальные самоаттестации Н.‑Д. (этот сильный человек в похвале страшно нуждался и иногда, не дождавшись чужого слова, занимался наивным самовосхвалением, проще говоря, хвастался). Еще более неприятными для кого-то окажутся некоторые «домашние» оценки, которые даются К. С-у. В какие-то минуты театральной жизни Н.‑Д. считает его чистым самодуром, невежественным любителем, недостойным того великого дела, которое только он, умудренный строитель театра, знает, как вести. Но зато когда в этих же домашних письмах, не предназначенных для чужого глаза, он восхищается К. С-ом, обнаруживает в своей душе неубитое чувство любви и даже восторга перед его творческим гением, то эти признания, которых, честно говоря, уже совсем не ждешь, стоят дороже, чем десятки иных заверений в любви и преданности, сделанных Н.‑Д. в письмах ответственных и хорошо обдуманных.

Открывать новое время как новую пьесу. Понимать предлагаемые обстоятельства этого времени и действовать в соответствии с ними. При этом ни в коем случае не терять самоуважения, которое покоится на каких-то давно выношенных основаниях. Новое издание писем Н.‑Д. имеет дело с человеком, который умел и часто любил себя формулировать, анализировать, препарировать. Самое интересное в этом огромном массиве писем, многостраничных исповедей, инвектив, признаний, отповедей, писем отправленных и не отправленных, разорванных, но сохраненных для потомков, самое интересное тут следить за тем, что происходит с человеком, которому кажется, что он знает про себя все. Какие внутренние оправдания такой человек находит для каждого своего нового перевоплощения. Как формулирует свое поведение в любой ситуации, на любом историческом переходе и сломе, как оправдывает себя, глядя в то самое историческое зеркало.