Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Полнота архива использована именно для того, чтобы раскрыть сам процесс жизнестроения, когда человек «кусками вырывает самого себя» (одно из многих признаний Н.‑Д.). Поиск нужного слова, тот или иной эпитет, примененный в той или иной ситуации, – все оказывается существенным в этом непредсказуемом портретировании, которое каждый день складывает сама жизнь человека. Ну вот, скажем, совсем мелочь. В начале 1928 года Н.‑Д. вернулся в Советскую Россию из Голливуда, где он пробыл около двух лет, вернулся в иную страну, которую надо заново изучать. Как здесь общаются, как адресуются к начальнику, как подписывают письма? Он изучает советский язык тщательно и прилежно. Он хочет быть, как всегда, первым учеником. Обращается он к Леопольду Авербаху, руководителю РАПП, воспитаннику Льва Троцкого. Письмо ничтожное по содержанию, и можно было бы его запросто опустить. Но вот в конце письмеца Владимир Иванович выводит привычное для человека его поколения и воспитания: «Готовый к услугам». Выводит автоматически, а потом эту ритуальную формулу зачеркивает и использует ту, что принята в новой стране: «С товарищеским приветом». В этот момент я, читатель этого письма, где в угловые скобки взято «всегда готовый к услугам», физически, чувственно начинаю понимать, что это значит – открывать новое время как новую пьесу.

Идеологическая закваска. Сколько раз Н.‑Д. поминает ее как одну из внутренних опор своей личности. Что эта «закваска» значила в реальной жизни Н.‑Д., в реальном движении МХАТа СССР в сторону театра «горьковского мироощущения»? Вспоминаю В. Я. Виленкина, который пытался мне объяснить, что Н.‑Д. был не сталинистом, а сталинцем. Окунувшись в архивное море, теперь понимаю стилистическую тонкость. «Сталинец» – это не просто покорный илот, но человек, который сознательно избирает жизненную позицию в предлагаемых обстоятельствах новой исторической пьесы и каким-то образом согласовывает себя, нового, со всем ходом своей прежней жизни.

Новое время принимается не как игра, но «всерьез и надолго» (Н.‑Д. нравилась эта ленинская формула). Он принял советскую жизнь «всерьез и надолго» и каким-то образом сумел внутренне сживить, срастить ее со своими прежними убеждениями. Иначе нельзя объяснить феномен его «Трех сестер» 1940 года, когда «сталинец» или даже «филистер» (так воспринимал Владимира Ивановича тех лет Михаил Булгаков) возвысился как художник до понимания самих основ человеческого бытия. Какая же сила, какая мощь кроется в непредвзятости подхода, в неожиданных проявлениях человека, которого перестали конструировать. Есть моменты, которые вызывают печаль и сожаление. Есть моменты, которые вызывают восхищение. Как он умеет ударить по актерскому сердцу и по актерскому самолюбию, чтобы вернуть актера в творческое состояние: «Во мне возбуждает дрожь негодования одна мысль, что в то самое время, как я и Ваши товарищи отдают все нервы и силы, когда нужно все напряжение для работы, когда нужно, чтоб Вы любили эту работу, Вы с возмутительной беспечностью топчете Ваши способности и готовитесь к новой роли и к новой пьесе с небрежностью, достойной провинциальной актрисы». Это пишется Ольге Книппер. И так же остро и хирургически точно рассекается, вскрывается болезнь Леонидова, и комплексы Качалова, и актерские штампы самого «Орла» (так именовали К. С. внутри МХТ). При всей своей болезненной тяге к успеху и признанию, он может сдержать порыв Александра Ивановича Южина, желающего превратить юбилей Н.‑Д. в некое всероссийское чествование: он готов «на коленях просить» друга отказаться от этой затеи, потому как в такое время (это октябрь 1917-го) «со стороны человека, сколько-нибудь заметного, даже умереть бестактно. Эта смерть может привлечь внимание, отвлечь от других забот… До боли, до холодных рук хочется остаться в тени».

И все это идет вместе, в хронологическом потоке, выравнивающем минуты необыкновенной человеческой высоты с часами и днями рутинного и часто неприглядного театрального быта. Планирование репертуара, актерские проблемы, запойная игра в карты, раскаяние, очередная попытка самоанализа и самооправдания, новое сердечное увлечение (до старости был неутомим), бесконечные выяснения отношений с К. С., борьба на десять фронтов сразу, ведение театральной машины, отслеживание общерусской ситуации, и всегда и везде, неотступно – дело Художественного театра, его, Н.‑Д., положение в этом деле, охрана своей территории и беспрерывная перепроверка пути, по которому идет театр.