Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Нам предлагают пройти по следам этих реакций, день за днем, иногда час за часом (как в дневнике спектаклей, протоколах правления или в дневнике дежурных товарищества МХТ). Фрагменты этого последнего порой попадали в печать, но попадали в извлечениях – только те «изюминки», что казались наиболее привлекательными (часто значимость записи определялась именем записывающего). Особенность этого сборника в том, что отбор и выбор осуществлялись не так, как выковыривают изюм из булки. Тут важна полнота документального массива. Темы идут параллельно, в одном случае кратко, в другом подробно и под иным углом зрения, повторы и несметное количество подробностей могут иногда казаться излишними, но они принципиальны. Записи дежурных по театру идут в монтажную параллель с книгой протоколов, с дневниками спектаклей, протоколов режиссерской коллегии, бесчисленных собраний и заседаний. Завершается сборник стенограммами так называемых «творческих понедельников», когда актеры, сотрудники, а также основатели МХТ собирались в выходной день (то есть по понедельникам), чтобы поговорить об искусстве, актерской этике, будущем театра, увидеть свою ситуацию с какой-то более общей точки зрения.

Сначала, признаюсь, была мысль издать только стенограммы двенадцати «понедельников». Издать эти актерские разговоры во время чумы, в которых с какой-то прощальной ясностью видна природа Художественного театра, находящегося на грани исчезновения. Однако в процессе работы замысел сместился. Составитель сборника З. П. Удальцова пришла к необходимости гораздо более объемного захвата материала: таким образом «понедельники» оказались вписанными в общую картину жизни «окаянных сезонов».

Структура книги, мне кажется, отвечает специальным усилиям, которые в МХТ затрачивали на «обратную связь». Сам способ параллельного сопряжения документов разного уровня выражает систему тотального отслеживания творческой жизни театра, которая сложилась еще до революции. Именно так поддерживался и отлаживался образцовый для России театральный механизм. Фиксировались не только заседания местного «правительства» или «парламента», но и заводились особые тетради основных цехов и подразделений, отвечающих за проведение спектакля. Тут не было мелочей, которыми можно пренебречь. Все важно, все грозит бедой и надо смотреть в оба, чтобы эту беду предотвратить. «Самописцы», или своего рода театральные «черные ящики», изобрели в МХТ в мирные времена, однако во времена революционные эти самописцы стали работать в предельном режиме.

По мере погружения в документы поражает жизнестойкость «культурнейшего учреждения России». Страна слиняла, религия обрушилась, нет еды, дров, исчезла прежняя публика, на улицах стрельба, порой вырубают свет, не ходит транспорт, начало спектаклей задерживается, в сущности, нет быта как такового. Но в амбарные книги и в особые тетради заносится и заносится бесконечная лента нарушений и сбоев, как будто дело происходит в нормальном государстве и прежнем Художественном театре. Голову снесли, но по волосам плачут. Стон стоит: почему не отследили, что кто-то из вновь нанятых в театр мальчишек-полотеров оставил на стене непристойную надпись (это Немирович-Данченко возмущен); почему не экономят электричество («при бесплатном (Божьем) свете можно и должно экономить платный» (это А. Л. Вишневский); почему вновь нанятые сторожа не здороваются, не встают, когда актеры входят в театр: «Вежливость необходима. Уважать старших должно, а актер в театре и есть тот „старший“, который несет всю жизнь театра на себе. И слуги театра не должны этого забывать и игнорировать. Иначе водворяется грубая небрежность, так свойственная русским вообще» (это записала Н. С. Бутова). Но настоящий тон и смысл всем записям дает основатель МХТ. Когда К. С. обходит дозором свои владенья, под его дотошным пером возникает некая опись того, что можно назвать нормальной театральной дьяволиадой.

Начинает с гладильной:

«Утюги включены – штепселями, раскалены до последней степени – на деревянной скамейке лежат кирпичики (меньше, чем размер утюгов).

В Солод. театре мы ругали дирекцию за полный большев. беспорядок, смеялись, возмущались, жаловались, кажется, писали заявления и, гордясь, восклицали: какая разница. Все-таки у нас этого не может быть.

Что же мы будем теперь делать у себя? Какое возмездие? Кто и как ответит за это?»

Поднялся на колосники: «Дверь открыта, – ни души. Если что случится, – кто предупредит. <…> На лестнице, ведущей на колосники, – подоконник, провел рукой – столб пыли. Очевидно, давно не вытирали».

Потом подробный, прямо-таки по системе разбор ситуации с безопасностью и с ключом, который хранит швейцар:

«Ключ у швейцара. Допустим, что он надежный, но ключ у него в кармане пальто. Что стоит его вытащить? Кто поручится, что он не передаст другому – ненадежному. Главное, зачем у шв. ключ? – чтоб отворять дверь. Стоит крикнуть в окно кассирше. Швейц. может и сговориться с кем-нибудь и т. д.»