Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

Вероятно, эти три расстройства лучше всего понимать как варианты комплексного посттравматического стрессового расстройства, при этом каждое из них черпает свои характерные особенности в одной из форм адаптации к травматической среде. Физионевроз посттравматического стрессового расстройства – наиболее выдающаяся черта соматизированного расстройства, деформация сознания заметнее всего выделяется в расстройстве множественной личности, а нарушения в идентичности и отношениях – в пограничном расстройстве личности. Охватывающая все концепция комплексного посттравматического синдрома объясняет и частности этих трех расстройств, и их взаимосвязь. Эта формулировка также воссоединяет описательные фрагменты состояния, которое некогда называли истерией, и подтверждает их общий источник в истории психологической травмы.

Многие из наиболее проблемных черт этих трех расстройств становятся более понятными в свете истории детской травмы. Но, что еще важнее, выжившие становятся понятнее для самих себя. Когда они распознают, что истоки их психологических трудностей возникли из насильственной среды в детстве, им больше нет нужды приписывать эти трудности выражению какого-то внутреннего дефекта «я». Таким образом, открывается путь к созданию нового смысла в своем опыте и новой, нестигматизированной идентичности.

Понимание роли детской травмы в развитии этих тяжелых расстройств также влияет на каждый аспект лечения. Оно обеспечивает условия для основанного на сотрудничестве терапевтического альянса, который нормализует и обосновывает эмоциональные реакции пережившего насилие человека на прошлые события, в то же время признавая, что эти реакции могут быть неадаптивными в настоящем. Более того, общее понимание характерных проблем в отношениях у людей, переживших насилие, и вытекающего из них риска повторения виктимизации дает наибольшую гарантию от непреднамеренных воссозданий изначальной травмы в терапевтических отношениях.

Пациенты красноречиво свидетельствуют о том, что признание травмы является центральной составляющей процесса восстановления. Три женщины с долгой историей психиатрического лечения могут сказать здесь от имени всех пациенток и пациентов. У каждой из них за плечами набор многочисленных ошибочных диагнозов и множество этапов безуспешного лечения, прежде чем источник психологических проблем был, наконец, обнаружен в истории тяжелого насилия в детстве. И каждая история предлагает нам расшифровать ее язык и опознать под множеством масок комплексный посттравматический синдром.

У первой выжившей, Барбары, преобладают симптомы соматизированного расстройства:

«Я жила в аду на земле, не зная такой роскоши, как врач или лечение… Я не могла дышать, у меня были спазмы, когда я пыталась глотать пищу; сердце колотилось в груди, немело лицо, и начиналась пляска святого Витта[439], когда я ложилась в постель. У меня были мигрени, а кровеносные сосуды над правым глазом вздувались настолько, что я не могла его закрыть.

[Мой психотерапевт] и я решили, что это диссоциативные состояния. Хотя они очень похожи на [отдельные] личности, я знаю, что они – часть меня. Когда эти ужасы проявились впервые, я прошла через психологическую смерть. Я помню, как парила на белом облаке с множеством людей внутри, но не могла разобрать их лиц. Затем оттуда показались две руки, надавили мне на грудь, и чей-то голос сказал: “Не ходи туда”.

Если бы я обратилась за помощью, когда у меня случился этот приступ, во мне определили бы психически больную. Вероятно, диагностировали бы маниакально-депрессивный психоз с привкусом шизофрении, панического расстройства и агорафобии. В то время ни у кого не было инструментов, чтобы диагностировать [комплексное] посттравматическое стрессовое расстройство»[440].

У Тани, второй женщины, которая смогла выжить, пострадав от тяжелого насилия в детстве, было диагностировано пограничное расстройство личности: