Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Так мы продолжали действовать в течение пяти дней и все это время волновались за Альфреда. Четвертая ночь была кризисной – Альфред был весь мокрый, потел и дрожал от холода. Я вытирал ему лицо и кормил апельсинами, которые купил в лесу у одного из вахманов, заплатив долларами. Крестьяне соседних деревень хорошо знали, что в лагере свирепствовала эпидемия тифа, и старались обеспечить нас апельсинами и лимонами по заоблачной цене. Торговля шла, как обычно, через вахманов, которые на этих сделках зарабатывали капитал. Фрукты, которые я с огромным риском берег и которыми старался насильно накормить Альфреда, чтоб он окреп, он не мог глотать. Я просил, молил, заставлял его, напоминал, что он не дома, а в Треблинке, и что рядом с ним его хороший друг Кацап, но его мысли были все время дома и он все время звал маму и младшую сестру. Наутро мы вновь силой вытащили его на плац для построений. Староста барака дрожал за свою шкуру, боялся и не позволил нам вернуть Альфреда обратно в барак. Из-за отсутствия выбора мы спрятали его среди белья на площади сортировки, прикрыли так, что немцы не смогли его обнаружить и застрелить. Рядом работал Пастор. Я же в составе Tarnungskommando отправился на работу в лес. В течение дня дважды возвращались в лагерь через площадь приемки транспортов, и каждый раз, проходя мимо Пастора и глядя на его лицо, я понимал, что с Альфредом все в порядке. На пятый день мы, как обычно, вытащили его на плац для построений. Трудно было понять, как и откуда он вернул себе силы преодолеть болезнь, но здоровье и силы стали медленно возвращаться к нему. Я побежал в кухню за горячей водой, и в бараке мы заварили чай. Мы добровольно согласились пойти на кухню помочь чистить картошку и за каждое очищенное ведро получили по куску хлеба. В те дни у меня не было связи с внешним миром, я не выходил на работу в лес, мы работали только в лагере и поэтому были вынуждены питаться плохой едой, которую получали здесь. Альфред шел на поправку. В то же время из Revierstube выносили усыпленных заключенных в «лазарет» и там расстреливали.

В течение зимы таким образом погибли более половины узников. Когда меня привезли в Треблинку, в нашем лагере было примерно 1 000 узников. В конце зимы, после эпидемии тифа, в живых осталось 400 узников, несмотря на то, что прибывали транспорты из Варшавы и Гродно, из которых восполнялась нехватка[442]. Точно так же, как и у нас, обстояли дела и в «Тойт-лагере», от которого нас отделяла песчаная дорога.

Однажды со стороны «Тойт-лагеря» последовала построенная в ряд группа обнаженных людей, она спускалась прямо в «лазарет». Под их босыми и заплетавшимися ногами сыпался песок, их отвели в наш лагерь, в «лазарет», где без предварительного «обезболивания» сразу же расстреляли. Было даже странно, что из лагеря смерти, где сжигали трупы, сюда пригнали больных, чтобы в «лазарете» истребить.

В то время в мои «обязанности» входило изъятие различных бумаг и документов из карманов одежды убитых в газовых камерах. Вдруг среди группы больных я увидел друга своей юности Кубека (Якова) Вильгельма[443]. У него был тиф, его сознание было затуманено, он никого не видел, никого не замечал и не узнавал. Из ямы я увидел, как вахман застрелил одного из моих самых близких друзей. Сверху на дорожке стоял эсэсовец, подгонявший голых несчастных ослабевших людей в их последний путь.

Поблизости был расположен также рабочий лагерь для поляков Треблинка-1, в него вела та же железнодорожная ветка, что и в наш лагерь, туда отправляли поляков за административные нарушения: крестьян – за невыполнение поставок, за спекуляцию и т. д. После нескольких месяцев заключения их освобождали.