Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Эти санитарные условия жизни, голодный паек и непосильная при всем этом работа вызывали, естественно, значительную заболеваемость. Главным бичом стал сыпной тиф. Первое время при обнаружении малейших признаков заболевания унтершарфюрер Мите отправлял больного в «лазарет» на расстрел. Так было со всеми, без каких бы то ни было исключений. Несколько позже была создана «изба хатых» (изба больных). Только первые два-три дня поступавших в нее больных лечили. Все последующее время больные очень короткое время задерживались в этой «избе хатых», а затем Мите всех их отправлял в «лазарет». Я помню, однажды двадцать пять рабочих, тяжело заболевших сыпным тифом, послали утром в «избу хатых». К вечеру никого из них в ней не оказалось – все ушли в «лазарет». Насильно немцы держали при себе известнейшего в Варшаве ларинголога доктора Юлиана Харанжицкого[780], он, как и мы все, был заключенным, но немцы эксплуатировали его глубокие познания в области медицины и прибегали к его помощи, потому что своих врачей у них не было. Доктор Харанжицкий заявил немцам, что недопустимо при полном сознании отправлять больных на расстрел. Тогда Мите приказал перед отправкой в «лазарет» усыплять людей. Причем усыплять даже тех, кого без труда можно было вылечить. Можно себе представить неимоверные страдания людей, которые оказывались в «избе хатых». Таким образом, людей лечили одним лекарством – пулей. Вот почему рабочие с высокой температурой, доходившей до 39 °С, выходили на работу. Однако тщетно они пытались скрыть свою болезнь. Мите обходил всех, пристально всматривался каждому в глаза и тем, у кого их болезненный вид выдавал, пальцем указывал дорогу в «избу хатых». Каждый день несколько десятков людей из рабочей команды прощались с жизнью. Их место занимали вновь прибывшие в лагерь. Сама работа происходила под нагайками. Немцы и вахманы били кнутами по малейшему поводу и без всякого повода, били за прошлое, за настоящее и будущее. Все мы ходили постоянно со следами побоев.

Ежедневно в лагерь прибывало по 3–4 эшелона по 60 вагонов в каждом. Были, конечно, дни, когда поступали 1–2 эшелона, однако это было исключением, а не правилом. В каждом эшелоне прибывали по 6–7 тысяч человек еврейской национальности.

Наша конспиративная группа, как я уже показывал, вела тщательный учет всего поступающего в лагерь контингента. Привозили в лагерь евреев из различных государств Европы:

Из собственно Германии поступило – 120 тысяч;

Австрии – 40 тысяч;

Польши – 1 500 тысяч;

Чехословакии – 100 тысяч;

России – 1 000 тысяч;

Болгарии и Греции – 15 тысяч.

Таким образом, с того времени, когда начали вести этот учет, 1 октября 1942 года по 2 августа 1943 года, в общей сложности в лагерь было привезено 2 775 000[781] мужчин, женщин, стариков и детей еврейской национальности.

На станции Треблинка эшелоны расцеплялись по три отдельных состава по 20 вагонов в каждом. Вел к лагерю этот состав специально вцепленный для этой цели паровоз. Перед въездом в лагерь происходила смена охраны эшелонов: те охранники, которые сопровождали эшелоны, в лагерь не допускались, они передавали свои функции вахманам лагеря. Когда открывали двери товарных вагонов (евреев из Польши и России привозили в товарных вагонах, из остальных государств – в пассажирских), оттуда раздавались страшные крики и стоны обезумевших, измученных людей. Из каждого эшелона выносили на перрон, а затем в «лазарет» для сожжения несколько сот трупов. По перрону рыскали из стороны в сторону десятки вооруженных немецких солдат и вахманов-украинцев. Они, по всему было видно, искусственно создавали излишнюю суетливость, на каждом шагу подгоняли людей. Создавалась такая паническая атмосфера, что выходящие из вагонов люди совершенно теряли голову, теряли всяческую способность разобраться в том, что происходило с ними и возле них.

Через несколько месяцев спустя после начала функционирования Треблинского лагеря № 2, когда весть о чудовищных злодеяниях, творимых немцами в этом адском комбинате смерти, дошла далеко за пределы лагеря и одно упоминание о Треблинке вызывало у людей западных страх, когда одно слово Треблинка среди отправляемых туда людей рождало протест и активное сопротивление, проявляемое в различных формах, немцы предприняли такой маневр.

Название лагеря «Arbeitslager» («Рабочий лагерь») сменили на «Obermeidan» («Главный Майдан»), и на площади сразу же за перроном была большая надпись «Obermeidan». Там же, на площади и строениях, расположенных поблизости от места выгрузки людей, были различные вывески и объявления, создающие видимость какой-то транзитной железнодорожной станции. Так, например, указатели «Белосток», «Волковыск», «пересадка на Восток», «касса», «информация», «телефон-телеграф», «железнодорожная мастерская», «вход воспрещен» и большие станционные часы.