Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Следует заметить, что на станции Треблинка, отстоящей от самого лагеря на расстоянии 3–4 километра, наш эшелон из 60 вагонов разделили на три состава. Я был в одном из первых 20 вагонов. Когда, прибыв в лагерь, дверь вагона отворилась, сразу же стала заметной какая-то необыкновенная суета на перроне, которую, нам было совершенно очевидно, создавали встречавшие нашу партию немцы и вахманы. Они беспорядочно бегали по перрону, что-то кричали, подгоняли нас – словом, создавалась сразу же такая обстановка, которая не давала возможности нам правильно сориентироваться в тех условиях, в которые мы попали, понять все то, что нас ожидает. Эти шум и суета были ничем иным, как психологическим моментом, глубоко продуманным и подготовленным немецкой администрацией лагеря. Не давая времени на размышление, тотчас же всех женщин отделили от мужчин. Женщин затем отвели к бараку, расположенному слева от площади, и приказали им снять сапоги, чулки, все это оставить у барака, а самим зайти в него.

Нам, мужчинам, предложили в течение одной-двух минут совершенно раздеться, причем тут же, на площади. Возле нас ходило до двух десятков немцев и вахманов, безудержно бивших палками за малейшее промедление. Один из немцев объявил нам, что все личные вещи, одежду, обувь, а также документы, деньги и драгоценности мы должны сдать на хранение на то время, которое будем в бане.

Уже тогда для всех нас создавшаяся ситуация стала ясной. Горы личных вещей у бараков, непрекращающийся гул экскаватора, трупный тяжелый запах, исходящий из другой части лагеря, – все это говорило с достаточной убедительностью об одном: нам предстоит умереть. Каждым из нас одолевало одно желание: умереть как можно быстрее. Каждому было ясно, что смерть неминуема, что смерть стережет нас, и, зная немецкую натуру, склонную к удлинению человеческих мучений, мы боялись, как бы эта процедура, подготовительная процедура, не была длительной.

Поэтому все мы задавали вопрос рабочим-евреям, проходившим мимо нас, не о способе избежать смерти, а о том, как долго придется терпеть мучения.

Когда я стоял уже раздетым, меня заметил мой знакомый, инженер Галевский из Варшавы, который исполнял в лагере обязанности старшины рабочей команды евреев. Он сейчас же отправился к начальнику лагеря и, вернувшись от него, предложил мне одеваться. Как он мне впоследствии рассказывал, я был тогда представлен начальнику лагеря как подходящая кандидатура в переводчики, так как я знаю несколько иностранных языков.

Из всего эшелона, 8 тысяч человек, таким образом были отобраны всего трое – я и два отличных мастеровых-сапожников. В течение нескольких минут всех остальных угнали в «баню». Я с группой рабочих-евреев получил задание переносить оставленную всеми на площади одежду в барак «А». Все это время мы без верного повода избивались вахманами-украинцами и немцами, следившими за каждым нашим шагом.

Били они без устали, били нагайками и палками, били так, что через полчаса, когда я встретился с двумя сапожниками из моего эшелона, друг друга мы не узнали. На лице было множество кровоподтеков, синяков, кровавых рубцов. У немцев эта процедура избивания вновь поступавших людей имела даже особый термин «Feuertaufe» («Огненное крещение»). Так мы проработали до 12 часов дня. За это время прибыл еще один эшелон из Ченстохова и Петркова[778]. Все повторилось с той же последовательностью. До 12 часов дня, таким образом, было отправлено в «баню» 16 тысяч евреев. Во время работы я разговорился с рабочими, которые уже некоторое время находятся в лагере. Они сказали мне, что всех нас ждет одна судьба – смерть, ожидать придется недолго – 8–10 дней, и затем наше место займут другие. Мне стало как-то не по себе.

Должен совершенно откровенно признаться, что тогда был в обиде на инженера Галевского, который не дал мне возможность сразу вместе со своими сотрудниками по предприятию окончить жизнь, лишив себя тем самым издевательств и мучений.

Пользуясь обеденным перерывом, я подошел к Галевскому и выразил ему свое недовольство опекунством, проявленным в отношении меня. Он мне коротко ответил: «Ты не спеши. Мы здесь кое-что сделаем. Если увидишь из других эшелонов людей, на которых можно надеяться, сообщи мне. Я постараюсь их спасти». И вот тогда у меня заискрилась надежда и вера в то, что удастся отомстить хоть чем-нибудь извергам. Я не думал тогда о своем спасении. Более того, я был уверен в противном. Однако мной самым серьезным образом стало одолевать стремление к мести. Поэтому весь остальной период моего пребывания в лагере был посвящен этой цели.