Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Эта бутафория до некоторой степени успокаивала людей. Сразу же, как только люди выходили на площадь, их выстраивали, отделяли мужчин от женщин, первых уводили вправо, вторых – налево. Женщинам предлагали раздеть сапоги, чулки, все это связать и тут же возле барака оставлять. Затем их вводили в барак – раздевали. Там, подгоняемые нагайками, они должны были раздеваться догола, вещи оставлять в раздевалке, а при себе иметь документы, деньги и драгоценности.

Следует заметить, что на всем пути от эшелона до «бани» немцы всеми средствами подгоняли людей, не давая последним опомниться. Во второй части барака у всех женщин стригли волосы и предлагали следовать в баню. По пути в баню находилась касса, в которую каждый обязан был отдать свои документы, деньги и драгоценности. Мужчины раздевались на самой площади и, подгоняемые немцами и вахманами, относили свои вещи, документы, деньги и драгоценности в сортировочный барак. Затем их гнали в баню. Всех же больных или слабых мужчин и женщин, а также большую часть стариков и детей не пропускали через «баню». Их отбирали еще на площади и отводили в так называемый лазарет. Лазарет представлял собой яму размером примерно 25×5×3 метра, огражденную и прикрытую со всех сторон плотным рядом соснового молодняка. У входа стояли евреи с повязками «Красный крест». Их функция сводилась к тому, чтобы раздевать пришедших. После этого приходил шеф лазарета унтершарфюрер Менс[782] и из автомата всех расстреливал. Затем всех их бросали в большой костер. При этом не разбираясь в том, мертвых или живых предают сожжению. Из лазарета постоянно можно было слышать крики и стоны раненых, но недобитых стариков и детей, некоторых живьем бросали в огонь. Если матери входили в раздевалку с грудными детьми, унтершарфюрер Сепп[783] (Sepp), отличавшийся особой ловкостью при убийстве детей, выхватывал ребенка у матери, хватал его за ноги и с такой силой ударял ребенком об стену, что второго удара никогда не требовалось. Я сам несколько раз наблюдал за этими «упражнениями» Сеппа. Работая по сортировке очков, я имел сравнительно большую свободу передвижения, чем кто-либо другой из рабочих. Поэтому когда приходил эшелон из Варшавы, я всегда подходил к бараку, намереваясь найти знакомых.

Вот тогда я и замечал описанные мной выше случаи. За время моего пребывания в лагере я безвыходно находился в 1-м его отделении. Никакого абсолютно доступа во 2-е отделение, где располагалась «баня» и происходило сжигание трупов, я не имел. Вполне понятно, что меня как одного из организаторов конспиративной группы не могло не интересовать все то, что творилось по ту сторону ограды, там, где происходило само умерщвление миллионов людей. Я пользовался рассказами, правда, очень краткими, рабочих, по тем или иным причинам на незначительный промежуток времени попадавших на участок 1-го отделения. Очень много я беседовал на эту тему с доктором Харонжицким – одним из первых деятелей конспиративной организации, который особо интересовался методом умерщвления. Харонжицкий тоже не имел доступа к кабинам. Но из того, что было известно, он сообщил мне о следующем:

Людей большими партиями загоняли в кабины так называемых бань. Эти кабины герметически закрывались. Первое время умерщвление производилось путем выкачки оттуда воздуха, затем перешли к другому методу: отравление хлорным газом и циклон-газом. На территории лагеря был специальный склад с большим количеством (до 15 тонн) так называемого хлорена. Хлорен по своему внешнему виду представлял белого цвета камни. Ежедневно на моих глазах во 2-е отделение носили бочки этого хлорена[784].

Сосудов с «циклоном» я не видел. Однако периодически, редко на эшелонах прибывали закупоренные ящики, которые тот час же вахманами перевозились во 2-е отделение. Моторы при «банях» работали круглые сутки. Происходило ли там отравление угарным газом, я не слышал.

Первые месяцы, как мне рассказывали, трупы закапывали и покрывали земляным слоем. Причем дантисты сразу же, как только трупы выносили из камер, вырывали золотые зубы.

К моему приезду в лагерь трупы сжигали на примитивных печах. День и ночь пылали костры[785]. Клубы дыма так заволакивали небо над лагерем, что мы попадали в постоянную зону темноты. Смрад, запах жареного человеческого мяса так заполнял все поры нашего лагерного участка, так пропитал всю нашу одежду, что у каждого из нас создавалось впечатление, будто бы он живет на самих трупах, спит на трупах, ест на трупах. О количестве уничтоженных в лагере людей можно судить по количеству поступивших в лагерь, потому что из лагеря никто из них не выходил.

Немцам было мало умерщвлять людей. До того, как они отправляли человека в машину смерти, каждую оставшуюся у него до смерти минуту они использовали для самых отвратительных диких издевательств. Они пускали в ход все: физическое и духовное насилие, обман, ничем не прикрытый цинизм. Однако все это они любили облекать в форму шутки, забавы.

Я приведу только несколько примеров о фактах, свидетелем которых я был.