Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Я повернулся к нему спиной и тут же уснул[413].

Назавтра во время построения пастор подошел ко мне и посмотрел на меня тихим взглядом голубых глаз, излучавших сердечную доброту. Он протянул мне тонкую руку и движением, напоминающим благословление молящегося с алтаря, сказал:

– Я прошу у Вас прощения, не хотел Вас обидеть…

– Пан рассердил меня вчера…

– Вы во многом правы, но, как Вы знаете, я так одинок, нет никого рядом со мной…

– Здесь каждый одинок, – ответил я.

– Я ни с кем не обмениваюсь ни единым словом. После работы я возвращаюсь на свое спальное место в барак и к своим мрачным мыслям. Пан, Вы хороший человек, и мне было приятно говорить с Вами. Я бы очень хотел сохранить с Вами хорошие отношения. Кроме того, наши спальные места рядом. Мы можем быть друзьями на несколько дней, что нам еще предстоит прожить.

Он посмотрел на меня глазами побитой собаки: мужчина сорока с лишним лет остался совсем один среди одиноких и жаждал дружбы.

Окруженные вахманами, мы направились к кухне…

8. Седльце

Стояло осеннее теплое утро. Я работал на куче вещей, сортируя их в огромные пакеты и посматривая по сторонам, чтобы видеть, не приближается ли кто-то из эсэсовцев, поскольку боялся быть пойманным во время коротенького перерыва. Из-за кучи вещей, укрывавших от холода, я смотрел на сортировочную площадку, она была полностью пустой. В стороне от этой кучи, рядом с переплетенным сосновыми ветвями забором, отделявшим площадь, куда прибывали обреченные, от площадки для сортировки одежды, находилась нагромождена куча обуви высотой несколько метров. Вокруг нее работали заключенные, которых называли сапожниками. Они отсортировывали обувь по парам. Рядом с ними стоял эсэсовец Зепп, в руках у него был полутораметровый кнут, ударами которого он подгонял узников для ускорения работы. На его красной шее выступили вены от напряжения из-за криков: «Schnell, schnell, arbeiten, faule Bande»! – «Быстро, быстро работать, ленивые бандиты!». По всей площади разносились крики форарбайтеров и эсэсовцев, и работа шла своим чередом.

Неожиданно послышался продолжительный свисток паровоза и возвестил о прибытии в лагерь новой партии депортированных на смерть, эсэсовцы ворвались на площадку и кнутами погнали заключенных на платформу к эшелону, затем сюда пришли украинцы с винтовками. Украинцы выстроились в два ряда по дороге, ведущей от платформы к «лазарету». Подгоняемые эсэсовцами, мы заполнили платформу, на которую с лязгом и громом подали вагоны. Прибыли «красные» с телегой, в которую были впряжены вместо лошадей, на телеге лежали покрывала, которые раздали по одному на каждую пару заключенных. Мы прибыли на платформу еще до того, как состав остановился. «Голубые» были там, как всегда. Поезд остановился. Обычно голоса слышались еще издалека. Маленькие окошечки вагонов, в которых перевозили скот, были прикрыты колючей проволокой. Впервые стояла мертвая тишина и не было слышно человеческих голосов из вагонов, из окошечек не виднелись лица людей. Все молчали, в том числе и эсэсовцы. Форарбайтеры первыми стали давать нам указания грузить сюда уже рассортированное нами. Они полагали, как и мы, что поезд пуст и прибыл для принятия вещей, оставшихся от убитых евреев.

Мите приказал открыть вагоны. Из открывшегося вагона выпала детская рука, и мы внезапно обнаружили, что все вагоны были загружены… мертвецами. Плотная масса обнаженных человеческих трупов взрослых и детей с отчетливыми следами смертельных побоев и пулевых отверстий.

Украинцы, бывшие позади нас, били нас кнутами и винтовками и кричали: «Schnell! Schnell!». Только сейчас мне стало ясно, для чего нам раздали одеяла. Под крики и удары нас заставили выгружать трупы из вагонов и относить их в лазарет. Мы начали вытаскивать отдельные тела из общей кучи спрессованных обнаженных трупов, укладывать на покрывала и тащить в «лазарет». Украинцы избивали нас до полусмерти. Мы не могли защищать лица от ударов, поскольку руки держали покрывала с мертвыми телами.

Добравшись до «лазарета», мы бросали трупы как можно дальше и бегом возвращались за новыми; и снова нас били прикладами и кнутами по незащищенным лицам, а эсэсовец Зепп орал так, что его лицо раскраснелось, как у пьяницы, у него был в руках кнут, сделанный специально для него «Hofjuden»[414]; он сильно бил нас, когда видел, что мы вместо штабелирования бросаем их по краям рва, и таким образом во рву получились полупустые участки. По приказу украинцев и эсэсовцев мы укладывали трупы штабелями, и в их ногах зажигался огонь. Мы не раз ходили по телам, между которыми горел костер.

Я посмотрел на небо, к которому не имел отношения и которому не было никакого доверия. Я видел прекрасное осеннее утро, полное солнечного тепла, и под ногами гора трупов, которая постоянно росла. Рядом со мной пробежали Пастор, Альфред и еще один знакомый, нагруженные трупами.