Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Среди нас были такие, что старались извлекать из слоев мертвых тел только детские трупы, чтобы их вес был меньше, и избегать таким образом дополнительных ударов. Насмешка Судьбы, подумал в сердцах, до чего мы дошли здесь – ищем детские трупы, чтобы облегчить себе, узникам Треблинки, жизнь.

Мы опустошили двадцать вагонов, но на путь прибыло еще двадцать дополнительных, тоже заполненных трупами. И снова над нами встали украинцы и эсэсовцы, и ад повторился по новой. Нам наносили жестокие побои, украинские вахманы повыбили зубы многим, норовя ударить прямо в лицо. Я чувствовал на губах соленый вкус, бежавший рядом со мной Альфред кричал: «Кацап, Кацап, у тебя лицо в крови!». Вновь мы вытаскивали трупы, только трупы. В течение считаных часов мы перенесли из вагонов в «лазарет» от 6 тыс. до 7 тыс. трупов.

Нам стало известно, что депортированные прибыли из Шедлица (на идиш) – Седльце, городка в 60 километрах от Треблинки. Проживавшие там евреи, очевидно, знали, куда их везут, и оказывали сопротивление. Эсэсовцы стреляли в них и грабили. Личные вещи убитых они продали спекулянтам и на эти деньги купили выпивку, а вместо одежды и личных вещей, вытащенных из чемоданов с ценностями, они загрузили два вагона изношенного тряпья, им было важно, чтобы общий вес соответствовал исходному. Эсэсовцы лагеря были злы, что упустили разграбленное, – как может быть, чтобы у них украли другие эсэсовцы? Они орали, что это воровство, грабеж и кто позволил эсэсовцам грабить по дороге трупы, которые предназначались для ограбления в Треблинке, но не в Седльце?

Мите был в неописуемой ярости, раздавал удары направо и налево и сказал главному капо Галевскому, что, мол, «это несправедливо, это была грязная работа». Нельзя, мол, было их убивать в пути, надо было доставить сюда живыми. Мы здесь для того, чтобы их уничтожить. Им запрещено было воровать, эсэсовцы же в Треблинке не воруют, они берут все по закону.

Закон и справедливость в этом мире очень странны. Огонь костра над «лазаретом» освещал всю округу – на нем сгорели тысячи евреев из Седльце.

9. Арест моих сестер в Ченстохове

Мы с Альфредом стояли на сиденьях маленьких складных стульев, привезенных сюда немецкими евреями, верившими, что их перемещают в Польшу и что они будут там жить. Мы зажгли свечи и приклеили их к одному из стульев, использовавшихся нами в качестве стола. Стол со свечой на нем сразу же собрал наших близких друзей[415].

Мы ели хлеб и куски мяса, остерегались, как бы нас не увидели. Угостили и Меринга, который ел малыми порциями и прикрывал рот рукой. В последнее время он выглядел плохо, и согнутая спина лишь старила его. Его самочувствие вызывало у меня тревогу. Слева от меня сидел Пастор, а мы с Альфредом – на наших спальных местах, которые еще не были подготовлены ко сну. Все участники этого королевского пиршества ели медленно-медленно, получая удовольствие от кусков свиного мяса и свежего крестьянского хлеба. В бараке было очень холодно, капли воды падали на нас с досок потолка, которые одновременно служили и крышей барака. Крыша была покрыта снегом, а на потолке образовывались капли, которые образовывались от теплого дыхания нескольких сотен узников.

Гершонович, сидевший между профессором Мерингом и Альфредом, спросил меня, был ли я в Ченстохове после депортации. Я рассказал ему, что прибыл туда в октябре вместе с мамой и сестрами. В Ченстохове проживала подруга мамы, с которой мама прибыла туда до начала Первой мировой войны. Подругу эту звали Елизавета Штольц, она была полька-протестантка, ненавидевшая как русских, так и немцев, и всех, кому не симпатизировала, называла «большевиками». Высокая, впечатляющая женщина, брюнетка с голубыми глазами, полная жизни. Из разговоров родителей я знал, что у нее было двое мужей, и папа при этом с улыбкой добавлял: «Но – евреев». Ее муж, которого я знал, сам был евреем из очень богатой семьи, от богатства которой осталось лишь то, что в Ченстохове каждый называл «Дворец Гроссманов», долги по которому были больше его стоимости, и тем не менее, все в Ченстохове называли его «Дворец Гроссмана». Несмотря на то, что Гроссман принял католичество, его нога не переступала порога костела, как, впрочем, и ранее не переступала порог синагоги.