Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

До поезда у меня осталось еще два часа. Я оставил станцию и думал, чем занять свободное время. Напротив станции, на противоположной стороне улицы, было много дешевых забегаловок, и это было предпочтительней, чем оставаться и ожидать на станции. Я зашел в одну из них; колокольчик на верхней части двери разбудил дремавшего в пустой зале хозяина. Я попросил хлеб и капусту, и спустя считаные минуты передо мной на столе появились еда и бутылка водки[418]. Хозяин принес стакан и, протерев концом грязного фартука, поставил его на стол передо мной. Я стал есть и колебаться, что делать с таким количеством водки, понимая, что если не стану пить, буду выглядеть подозрительно, ибо нет поляка, не пьющего водку, которая стоит перед ним. Я закончил есть, наполнил стакан, посмотрел на хозяина и удовлетворил его любопытство, опрокинув в горло водку. Она обожгла мне горло огнем, и я с большим трудом проглотил ее. Хозяин с презрением посмотрел на то, как я по-любительски выпиваю, я расплатился и вышел[419].

Я тихо прошел через комнату ожидания, вышел на платформу и предъявил билет на проверку. Пьяными шагами, весь провонявший алкоголем, прошел рядом с полицейским, словно у меня на лбу была наклеена визитка с надписью «истинный ариец». Зашел в вагон и сразу же задремал. Так, беспрепятственно, я прибыл в Опатов, а оттуда уже сюда.

…Мерцающая свеча на поверхности стола стала гаснуть, и все разошлись по спальным местам, чтобы поспать перед наступлением нового дня…

10. Объятие сестер[420]

Дождь лил всю ночь. Утром ветер разогнал облака, и лучи солнца согрели площадь сортировки, на которой находились горы одежды и узлов с вещами. В шесть утра, после построения, мы прибыли на площадку и увидели горы, которые нам предстояло рассортировать. Это были рубашки и нижнее белье, бюстгальтеры, полотенца, скатерти для покрытия столов, покрывала для постелей – все это в больших цветных пирамидах, между которыми были дорожки длиной десятки метров. Все это смотрелось как горящий костер, над которым вьется белый дым, – мы в молчании застыли перед этим зрелищем. Это были пары, поднимавшиеся с мокрого тряпья, окрашенные в красный свет восходящего солнца.

Мы вновь услышали перестук колес эшелона, загоняемого на платформу, и снова после считаных минут обнаженные люди с чемоданами или узелками с вещами в трясущихся руках, избиваемые охранниками, начинали бежать, роняя по дороге вещи, носки, бюстгальтеры, связанные шнурками ботинки и многое другое. Немцы приказали им бросить вещи на небольшом участке между горами обуви и цветной одежды, где работали вокруг заключенные сортировщики. Там складывали они вещи, принесенные с площади депортации. Эсэсовец Кива позвал форарбайтера и дал команду сортировать одежду, хранившую еще тепло тел, с которых они были сняты. Кива сказал, что нельзя допустить, чтобы вещи были испорчены дождем.

Моя работа в тот день заключалась в сборе пальто, которые были рассортированы ранее заключенными, и перекладке их в другую кучу. Я должен был пробежать через весь двор, от Дороги Смерти до «лазарета», вдоль барака, граничащего с платформой. На площадке были тысячи открытых чемоданов самых различных типов и с самыми различными вещами; чемоданы из матовой или глянцевой кожи, чемоданы-ящики со сложными замками, с лейблами гостиниц и зарубежных курортов, свидетели богатства их прежних хозяев, или чемоданы простые, изготовленные из волокна или бумажного картона, на крышках которых были написаны свежей краской только имена их владельцев. У всех этих чемоданов, больших и малых, была общая судьба – их замки были сломаны, а владельцы отравлены газом. Чемоданы, рассеянные и рассортированные по размерам, стояли в песке и выглядели как витрины лавок на базаре маленького городка, по которому ходили разносчики с различными товарами. Здесь, между рядами чемоданов, рядом с бараком стояли заключенные на сортировке вещей, привезенных почти миллионом евреев захваченной Европы, – на этой мертвой земле. Чемоданы заполнялись ложками, ножами, очками, карманными ножами, кисточками для бритья, автоматическими ручками и другими мелкими вещами тех, кто все это сюда привез. Группа заключенных собирала эти чемоданы и бегом доставляла их в одно место и складывала из них высокие горы.

Двор буквально гремел от криков форарбайтеров, вены на их шеях аж вздулись от постоянных криков: «Сучьи дети, быстрей работать, Arbeiten schnell!». Их кнуты свистели над головами заключенных – они старались показать немцам, что работа кипит и выполняется узниками хорошо. На самом деле форарбайтеры наблюдали за тем, чтобы эсэсовцы, подходившие к группам, не поймали заключенных за тем, что они держат в руках какой-то предмет слишком долгое время и кладут не в тот чемодан, вместо того чтобы положить в подходящий. Мы слишком и не торопились, у нас было время; несмотря на весь трагизм ситуации, мы знали, что нужны немцам для сортировки гор этого тряпья, и каждый день работы был днем нашей жизни.