Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Сортировочная площадка была заполнена горами цветной одежды. Девочка, подталкиваемая «Ангелом смерти», шла по двору, высокие каблуки красных туфелек утопали в песке. Она приблизилась к узникам, рассортировывавшим вещи, переходила от одного к другому и глядела на содержимое чемоданов, словно была на ярмарке или на улице, где разносчики продавали свой мелкий товар. Она бродила среди нас с легкой улыбкой на лице и испуганными глазами. Она вытащила из чемодана платки и подбросила их танцевальным движением. Мы прекратили работу и смотрели странное зрелище колоритной варшавской бедности. Она переходила от заключенного к заключенному, от узелка к узелку, от чемодана к чемодану, находя что-то в каждом из них, вынимала, бросала и шла дальше. Она остановилась около одного чемодана и вытащила из него очки из кучи очков, которые принадлежали старикам, слепым и детям – их хозяева уже были уничтожены в газовых камерах.

Неожиданно на ее худеньком лице отразился страх, страх, который полностью овладел ею и прогнал все наваждение, словно она снова стала нормальным человеком; в ее руках были маленькие детские очки, она посмотрела на них с отвращением и бросила в песок. В глазах был виден ужас, она взглянула на нас, на форарбайтеров с кнутами и на эсэсовцев, находившихся на этом красочном поле. Это были глаза человека, полные страха, интуитивно чувствующего приближающийся конец.

Она стала отступать, отдаляться от этой огромной пестрой горы. Страх в глазах нарастал. Мите подталкивал ее в направлении ворот, ведущих за забор, в «лазарет», над которым реял белый флаг с красным крестом. Мы все смолкли, никто не мог вымолвить ни слова, не было слышно человеческого голоса, форарбайтеры стояли с понурыми головами и опущенными вниз кнутами. Заключенные остановили работу. Мы все смотрели на девочку-варшавянку, толкаемую в лазарет «Ангелом смерти» эсэсовцем Мите. Она исчезла за забором – живая.

Спустя считаные минуты мы услышали выстрел. На площадке воцарилась мертвая тишина. У входа за забор показался Мите. Вкладывая пистолет в черную кобуру, он стряхнул невидимый пепел с рук. В этот момент, словно по команде, все капо и форарбайтеры начали криками подгонять узников. Со всех сторон слышались крики: «Arbeiten, дети, сукины дети, Schnell! Schnell!». Их кнуты взлетели над головами заключенных. Мы знали, что их крики не направлены против нас. Это была единственная форма протеста против представления, увиденного нами, и последней почестью маленькой девочке из Варшавы.

13. Рут Дорфман

После короткого перерыва в середине января[430] каждый день рано утром начали вновь прибывать эшелоны из Варшавского гетто. Людей высаживали из них и гнали бегом в раскрытые ворота, ведшие на площадку прибытия транспортов. Когда те прибывали туда, эсэсовцы приказывали мужчинам раздеться, а женщин уводили в барак. Неожиданно прибежал Кива и приказал нескольким из нас бегом через площадку прибытия транспортов направиться в барак, в котором раздевались женщины.

Мы побежали через ворота, обвитые сосновыми ветками, до начала Дороги Смерти. Вошли в барак, в маленькую комнату, используемую как парикмахерская, в нем стояли заключенные в белых фартуках, и возле каждого из них был маленький стул. Я надел фартук, который висел на стене, ножницы и встал, как все остальные, возле одного из стульев. Через отверстие в стене я видел женщин, раздевавшихся по приказу немцев, как они помогают друг другу, и маленьких худых детей, находившихся у их ног. Несмотря на то, что в бараке было полно женщин с маленькими детьми, здесь стояла мертвая тишина, лишь прерываемая криками немцев: «Streifen schneller!» – «Быстро раздеться!».

Холодный барак был наполнен обнаженными женщинами, которые стояли без движения и в ужасе, и только страх был виден в их глазах. Неожиданно от земли стал подниматься туман и, словно таинственная аура, покрыл обнаженных женщин; одежды, которые они сняли, еще хранили тепло тел, и это тепло вызвало пар в холодном бараке.

Женщины сели на стулья, иногда с детьми, и смотрели на нас со страхом, а мы, узники, начали срезать волосы – черные, каштановые или совсем белые. В ту минуту, когда наши ножницы коснулись их голов и волос, в глазах женщин мерцал лучик надежды. Мы знали, что они думают, что стрижка – это этап перед дезинфекцией, а если будет дезинфекция, значит, они останутся жить. Они не знали, что их волосы немцы используют для набивки матрасов для экипажей подводных лодок, поскольку волосы отталкивают влагу. После стрижки эсэсовец открывал дверь, и женщины уходили по Дороге Смерти, дороге без возврата, в газовые камеры.