Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Я пересекал это безумное место на бегу сотни раз на дню. Некоторые из заключенных толкали перед собой пустые детские коляски. Дети, которые раньше катались в них, были отданы в объятия своих матерей, которым приказали раздеть их и бросить одежду на пол барака. Затем после бритья матерей наголо стоявшими в ряду парикмахерами их отправляли по Дороге Смерти в газовые камеры.

Детские коляски в Треблинке использовали для сбора бутылок, термосов, банок и изделий из алюминия. У узников, занимающихся этим, было разрешение проходить через площадь приемки депортированных к складу, где все это собиралось. Склад находился позади барака, где раздевались женщины, и там, позади барака, складывались бутылки различных форм. Узников, которые занимались сбором бутылок, называли «коммандо флашенсортирен» (Flaschensortieren[421]).

Когда я проходил возле одежды и узелков, пакетов, разбросанных на площадке после утреннего транспорта, меня позвал форарбайтер Ноймарк из Ченстоховы и велел мне взять узелок с пальто. Узел уже был отсортирован и связан двумя брючными ремнями. Когда я нагнулся, чтобы его взять, мой взгляд привлек знакомый цвет одежды среди разбросанных на земле вещей. Я нагнулся и увидел зимнее пальтишко младшей сестренки, пятилетней Тамары[422], к которому была присоединена юбка старшей сестры Иты[423], словно они обнялись в сестринском объятии; я держал в руках пальто и юбку своих сестер; пальтишко, на котором мама удлиняла рукава зеленой ткани.

Я понял, что все старания мамы вытащить девочек из тюрьмы в Ченстохове не возымели успеха. Я посмотрел на площадку, на заключенных, согнувшихся над работой, на голых мужчин с одеждой членов семей в руках, стоявших рядом с ними, в то время как семьи как раз в эти минуты убивают газом. Со стороны платформы послышался стук вагонов – приближалась новая партия на уничтожение. Я чувствовал, что я готов заорать во весь голос, требовать мести, не зная, к кому будет обращен мой крик. Я побежал к горам одежд и зарылся в одну из них, чтобы укрыться от человеческих глаз, чтобы никто меня не видел. Закрыл лицо руками и сидел там без движения. Когда я убрал руки от лица, то увидел, что они сухие; я притронулся к щекам – они, как и руки, были сухими.

Вечером я нашел в бараке нового узника, «выдернутого» из утренней партии депортированных. Он представился как Садовиц, агроном, и что он был в сельском институте[424] в Варшаве на улице Гроховской. Он рассказывал о себе, как все новоприбывшие узники в первый день пребывания в Треблинке; спустя день и он замолчал, как все. Мы слушали из вежливости, а может, не из вежливости, а может, потому, что он занял спальное место рядом с Альфредом; и мне неприятно было бы сказать новичку, чтобы он закрыл свой рот и не рассказывал дерьмовые истории, которые здесь никому не интересны.

А он продолжил:

– Я из Варшавы, но был в Ченстохове по арийским документам и там был арестован польской полицией с женой и детьми. Мы сидели в тюрьме в Zawodzie, а оттуда нас отправили – примерно 200 арестованных евреев – женщин, мужчин, детей, все были арестованы в Ченстохове на арийской стороне, на железнодорожную станцию, втолкнули нас в два вагона и отправили в Радомско[425], а там прицепили вагоны с арестованными евреями Радомско, и так мы прибыли сюда утром.

Я погасил свечу на столе и улегся на своем спальном месте на нарах рядом с Альфредом. Альфред шепотом спросил: «Они прибыли сегодня?». Я ответил ему: «Да…». В бараке было тихо, темнота облегчала мои страдания, и передо мной стояли, словно живые, две мои сестры в санатории в окрестностях Варшавы, в котором мы побывали до войны[426].

11. Погрузка вагонов

Ночь, считаные часы относительной тишины, выделенные нам для сна, были для нас благословленны. Сон позволял нам забыть тяжелую жизнь в лагере, облегчал страдания и иногда даже позволял перемещаться в иллюзорный мир. Но иногда мучительные сновидения возвращали нас к дневным ужасам. Мы были на грани истощения физических возможностей от голода и беспрерывного рабского труда, и все это приводило нас к странным и нереальным мыслям, которые вызывали галлюцинации и необоснованные мечты. Иногда покой нарушался стоном или ужасным криком кого-то из заключенных; иногда сухой кашель туберкулезника или чей-то громкий храп будил кого-то, кто отвечал грубой бранью, ударом будил соседа и вновь засыпал, – таковым был сон, точнее, несколько часов дремы вместо нормального сна. Были ночи совсем без сна, полные работы, избиений и бесконечного бега. Однажды нас разбудили свистком и смертельными ударами, мы побежали, словно весь лагерь горит, и думали, что пришел наш последний час. Но цель у этих мучителей была другая: поздно вечером на платформу лагеря прибыли двадцать пустых вагонов, их нужно было загрузить вещами, которые мы разбирали, теми, что остались после убитых в лагере евреев[427].