Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

В тот день через меня прошли сотни женщин. Среди них была молодая красивая девушка двадцати лет, с которой мы были знакомы лишь считаные минуты, но долгие годы я не мог ее забыть. Ее звали Рут Дорфман, она, по ее словам, успела сдать выпускные экзамены на аттестат зрелости. Она понимала, что ее ждет, и не скрывала этого от меня. В ее глазах я не видел страха и печали, только боль и безграничное горе. Рут спросила, сколько времени она будет мучиться. Я ответил, что считаные минуты. Как тяжело было ей на сердце, и в ее глазах стояли слезы смирения. Между нами прошел эсэсовец Франц Сухомель, прервавший нашу беседу, и я продолжал срезать ее длинные и нежные как шелк волосы. Когда я закончил, она встала со стула и посмотрела на меня длинным последним взглядом, словно передавала прощальный привет этому жестокому и беспощадному миру, и медленно-медленно стала отдаляться по своей последней дороге. Спустя несколько минут я услышал шум мотора, вырабатывавшего угарный газ, и я представил себе Рут среди множества обнаженных тел без признаков жизни.

14. Кроненберг

День подходил к концу. Заключенные по приказу немцев занимались «sauber machen», то есть на очистке рабочих мест от бумаги и тряпья, закрывали чемоданы, в которых было много всевозможных вещей. Я работал в бараке, находившемся рядом с платформой. Между этим бараком и еще одним, через дорогу, был проход от платформы до сортировочной площадки. Стемнело.

Мите медленными шагами крадущегося кота или пантеры, охотящейся за жертвой, прошел через барак, который был уже совсем пуст в такой час, и продолжил путь ко второму. Он двигался так, словно каждый шаг был продуман им и выверен до конца и он решал, стоит ли делать этот шаг или нет, подобно человеку, уверенному в собственной важности. На его длинных ногах были высокие блестящие сапоги, которые не подходили к короткому телу. Он крался в направлении барака, который называли «Pferdestall»[431], который представлял собой два соединенных барака без внутренней стены, превращенных в огромный склад. Сохранившиеся внутренние перегородки еще недавно использовались, когда к ним привязывали лошадей. А теперь этот двойной барак был превращен в склад различных вещей, оставленных убитыми в газовых камерах. Здесь было собрано все самое новое и хорошее, наилучшего качества – белье, платья, авторучки, часы. Здесь сортировали и систематизировали особые чемоданы. В центре барака были огромные горы мехов, привезенных тысячами евреев Австрии и Германии, а также меховые куртки, пальто, оставшиеся от евреев с востока, с территорий, захваченных русскими в 1941 году[432]. Происхождение мехов определялось по наклеенным на них торговым маркам. В Генерал-губернаторстве евреи, согласно приказу немцев, должны были сдавать все меха властям, невыполнение каралось смертью.

В тот период в лагере свирепствовала эпидемия тифа, и каждый, кто только мог показаться больным, уводился Мите в лазарет, где он сам его расстреливал или приказывал это сделать одному из украинцев. Так было убито не менее 300 узников. Не было дня, чтобы Мите не отдавал приказ «красным» относить в «лазарет» больных из больничного барака, где врачи делали им наркотический укол. Иногда Мите сам выискивал больных в рядах тех, кто старался перенести болезнь на ногах, и отводил в «лазарет» на расстрел.

А в один из дней главный капо Галевский нашел прекрасное решение для спасения тифозных больных: он распорядился отправлять в теплые места тех, кто еще мог стоять на ногах. Наиболее подходящим для этого оказались склады мехов. С помощью товарищей этих людей приводили на склад и распределяли по группам различных форарбайтеров. Их скрывали от глаз эсэсовцев, накрывали мехами, и те спали целый день. Товарищи, рискуя жизнью, поили их горячим чаем, который с опаской варили в углах бараков. Некоторые из этих больных преодолели кризис и выздоровели. Место было более-менее безопасное, поскольку немцы сюда не заходили, опасаясь вшей. Всем было известно, что вшами заражаются именно в теплых местах, и Галевский постоянно напоминал об этом немцам. Среди больных был Кроненберг, журналист из довоенной львовской ежедневной сионистской польскоязычной газеты «Хвыля»[433]. Он был смуглым, темноволосым, черноусым, полнолицым, с правильными чертами лица и поражал всех красноречием и безмятежностью. Он был одним из организаторов подполья в лагере, и Галевский оказывал ему неограниченное доверие. Были такие, кого мы опасались принять в подполье, остерегаясь предательства. Рассказать им о подполье значило фактически подтолкнуть потенциального предателя к действию. Галевский посвятил Кроненберга в тайные планы общих направлений в подготовке восстания. Планы эти менялись постоянно в зависимости от обстановки.