Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Различие юрисдикций не означало полного неучастия государства в делах церкви. Напротив, ее администрирование, как мы уже отмечали, осуществлялось в соответствии с государственным порядком управления (отчего митрополия переходила каждый раз в новую столицу), поэтому обоснованно было просить именно великого князя «исполнить соборную церковь епископами», так как без его санкции этого не происходило. Но, как отметил дореволюционный исследователь, «предоставив царю право участия в церковном управлении», Филофей «самого его ставит в подчинение церковным законам» [35]. Каноническое право в средневековом сознании было для светской христианской власти конституцией, имевшей внесословный характер и представлявшей в лице церкви особые права всего общества, в особенности же обездоленной его части, на которые монарх и боярство не должны были покушаться. В отличие от революционных конституций, права эти были не политическими, только социальными; но для государства права церкви создавали политическое ограничение, не позволяя ему полностью контролировать общество.

Идеал симфонии позволяет Филофею ставить и вопрос об ответственности царя за «исправление» крестного знамения: «еже во твоем царствии не полагают человецы на себе право знамения честнаго креста». О чем здесь идет речь, с ходу понять нелегко, но во всяком случае, о чем-то немаловажном, так как старец применяет к неправо крестящимся весьма суровые слова апостола Павла о «врагах креста Христова», которых «конец погибель, их бог чрево, и слава их в сраме, они мыслят о земном» (Филиппийцам 3:18–19). При следующем царствовании на Стоглавом соборе, о котором нам предстоит говорить подробнее, возможно, и вследствие Филофеева призыва к «исправлению» будет решено строго следить за формой крестного знамения, которая еще позднее, во второй половине XVII века, сделается настоящим знаменем раскола. Старообрядцы станут уделять (и по сей день) особое внимание также истовости креста, его полной, правильной и осознанной жестовой артикуляции. Если насчет перстосложения мы могли бы только домыслить за Филофея и его современников, то на истовость прямо указывается в послании об обидах, где разъяснена суть неправильности того, что делают некоторые, «божественнаго креста знамение со оскудением на себе полагающе, яко вмале срамляющеся им или гордящеся прельщаеми».

Разберем этот небольшой обвинительный фрагмент. Люди, о которых пишет старец, полагали на себе крестное знамение так неусердно, словно стыдились его или слишком собою гордились, чтобы придавать ему важность. Подобное обвинение равносильно уличению в нехристианстве, в формальном исполнении обряда. Против кого же оно направлено? Против невежд из простого люда, плохо понимающих значение всего того, что делается в церкви? Может быть, и против них. Но слово «гордящеся», как кажется, указывает на другую страту – тех, кому было чем гордиться помимо своего христианства, то есть знатных и сильных мира сего, для которых участие в церковном обряде было только необходимым знаком лояльности (кому? церкви, то есть «всему крестиянству»), и чувство своего превосходства над церковью они выражали скудным, не в полную силу исполнением обряда, удостоверяющего их участие в общем согласии. Конечно, в отношении к сути символа такое поведение было проявлением неверия или маловерия, так что Филофей совершенно прав, называя их «врагами креста Христова», если он прав в том, что делаемое ими хоть в какой-то мере имело демонстративный характер. Думается, что, как духовник, он имел основания для своей оценки. Таким образом, за чисто формальным, казалось бы, вопросом, как налагать на себя знамение святого креста, проступают очертания будущих социальных разломов, не случайно предчувствуемых церковью в лице своих проницательных стражей: она ведь и станет жертвой этих разломов.

«Крест Христов и крыж латинский». Старообрядческая рукопись, XIX век