Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Перейдем теперь к последней теме «моления» старца Елеазарова монастыря великому князю: к тому, что подразумевается в подзаголовке «о содомском блуде». Фрагмент об этом выстроен у него следующим образом. Филофей вначале приводит слова из 1-й главы книги пророка Исаии в свободной цитации: «Слышите слово Божие, князи содомстии, и внушите глагол Божий, людие гоморьстии. Что Ми тук жертв ваших и приношений ваших? исполнен есмь всесожжений. Аще принесете Ми кадило, мерзостно Ми есть, и праздников ваших ненавидит душа Моя». К погибшим ли содомлянам обращены эти негодующие слова? Нет, «но живым человеком, творящым дела их». Приводя слова пророка о жертвах и кадиле, старец явно артикулирует, что при продолжении греховной практики церковное богослужение не умилостивляет Бога. Тем более плачевно, что содомский блуд распространяется и среди духовенства: «Да сия мерзость умножися не токмо в мирскых, но и в прочих, о нихже помолчю, чтый же да разумеет». Однако аргументация Филофея касается особенно женатых мирян. Он цитирует некий канонический источник: «Преступаяй от своеа жены раздираетъ плоть свою, а творяй содомская, убивает плод своего чрева». Такая квалификация греха наводит на мысль о том, что мода на «содомский блуд» среди мирян в России того времени имела, по крайней мере отчасти, экономические причины: то был способ, свободно удовлетворяя похоть, не размножать наследников. Сам рациональный характер греховной практики, возможно, способствовал моде на нее в высоких кругах, что делало уместным обращение к великому князю, который не должен был закрывать глаза на преступления, но подвергать опале уличенных: явно, что в массе простого народа бороться с перверсиями частной жизни князь технически не имел возможности.

Период зарождения барокко как особого типа рациональной культуры, XVI век, на Руси вовсе не проходил незамеченным, а во многом был веком интеллектуальной моды. Некоторые сочинения прославляли жестоких, но справедливых правителей, и в иронически-репрессивной манере Ивана Грозного видны следы не столько «русского варварства», сколько этих поветрий раннего, еще нетвердо стоящего на ногах, просвещенного абсолютизма. Наблюдения звездного неба вкупе с ренессансной магией и алхимией, – при неуклонном восходе медицины и особенно фармакологии, – создавали благодаря репутации владевших всеми этими знаниями универсалов (каким был и Николай Булев) кредит доверия к астрологическим предсказаниям судьбы. Нравственная санкция на разного рода удовольствия, выходящие за рамки целевой причины и христианских канонов, помимо грубости нравов давалась изверившимся, уклончиво-скептическим разумом, который научился в условиях, когда церковь и общество были одним и тем же, выражать свои сомнения эзоповым языком. Так, то ли почтителен, то ли уклончиво-насмешлив под видом почтительности, ответ ученого боярина Федора Карпова на какое-то письмо Филофея [36]. Возможно, со стороны старца это было краткое, в его энергичной манере, послание против астрологии, написанное по просьбе боярина или кого-то из его друзей в связи с развернувшейся по этой теме дискуссией [37]. Карпов хвалит инока за «гомеров слог» и «риторский разум», ничего не отвечает по существу и просит писать еще, ставя это условием более пространного письма со своей стороны. Ответ старца на такую двусмысленную похвалу неизвестен.

Признаком возрастающего давления рационализма был и карантин, впервые на Руси введенный в Пскове во время чумы 1521 года. По летописным свидетельствам, улица, где явилось поветрие, была изолирована; через год, когда чума вновь показалась во Пскове, новгородцы пригрозили сжечь заживо псковских купцов, не выехавших из Новгорода в течение дня. Еще одно послание Филофея к дьяку Мунехину написано как раз по поводу этих событий [38]. Сожжения людей в нем не упомянуты (да вряд ли они и случились), но названы обычные, знакомые нам карантинные меры: «пути заграждаете, домы печатлеете, попом претите к болящему приходити, мертвых телеса далече из града измещете». Пренебрежение к душам и телам умирающих особенно возмущает старца: «а весте ли, яко за едину душу человеческую не возмет Бог всего мира богатство?» В другом списке послания прибавлено: «и како гнушаемся, яко безсловесных скот, человеческих душ и телес?» В попытках спастись от чумы при помощи бесчеловечного, игнорирующего потребности христианской души карантина Филофей видит противление «прещению Божию», что приходит за грехи людей и должно переноситься в покаянии. В пример правителям ставится библейский царь Давид, который за попытку переписать народ Божий был наказан мором и претерпел это со смирением.