Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

На Руси эту символику числа хорошо знали. В «Сказании о Мамаевом побоище», ключевом произведении куликовского цикла, восьмеричная временная структура позволяет поставить ход битвы в соответствие с евангельскими событиями. В третьем часу (время распятия в евангельском тексте) погибает Пересвет, в шестом часу (время затмения Солнца) «за наше согрешение начаша одолевати погани», а перелом в битве знаменует «осмаго часа година», когда «имать Бог благодать Свою подати християном» [48]. Итак, шатровый восьмигранник апеллирует ко Гробу Господню и к «новому творению» с его богородичным вечно юным началом, ближайшим образом относясь к апокалипсическому Новому Иерусалиму, который апостол видел «сходящь от Бога с небесе, приготован яко невесту украшену мужу своему» (Откровение 21:2). Восьмигранный шатер покровского храма доминирует над собором Покрова-на-Рву – пространственной иконой Церкви, составленной из нескольких церквей во славу святых покровителей ключевых дат казанской осады. Сходство этого собора с «цветущим кустом» (Д. С. Лихачев) отвечает древнерусскому восприятию Церкви как живого, а не искусственного тела, выраженному, например, в миниатюрах лицевого Апокалипсиса, где практически все церкви выглядят сложенными как бы из цветущих деревьев. Этот собор был и московской пространственной иконой Иерусалима – к нему в XVII веке совершалось «шествие на осляти».

Иерусалимская тематика сочетается с римской уже в отсылке к ранневизантийской эпохе, когда была построена первая кувуклия над Гробом Господним, а Константинополь стал центром притяжения для множества христианских святынь, как позже станет Москва. В особенности же переплетение церковного с государственным демонстрирует шатер уже упомянутого царского места, известного как «Мономахов трон», в Успенском соборе. Этот шатер воспроизводит все тот же восьмигранник, увенчанный двуглавым орлом. Четыре согбенных животных, на которых покоится царское место, исследователи пытаются связать с четырьмя зверями из апокалипсических видений пророка Даниила. Если эта версия правильна, то само сооружение не означает земного царства, – поскольку время господства земных царств исчерпывается упомянутыми четырьмя, – но символизирует Царство Христово. Царь, которому надпись на фризе повелевает «творить суд и правду», в своих ритуальных облачениях символизирует самого Христа, давшего христианам власть над историческим временем, представленным в облике зверей, до времени покорных. Царя осеняют четыре херувима, расположение же шатра над ними опять указывает на Богородицу – «честнейшую херувим» и «гору Божию». Эта занебесная гора, она же и Рай, покрыта цветами. Наверху ее двуглавый орел, который отовсюду в соборе должен быть виден как царский знак. Орел увенчан короной, а та, в свою очередь, крестом.

В «соревновании» двуглавого орла и креста последний неизменно оказывается выше. Нельзя представить себе государственный герб над «горой Божией», если на этом гербе нет знака главенства Христа. Интуитивно, с точки зрения христианского благочестия, это понятно. Более того – невозможно указать какое-либо иное предназначение для двуглавого орла, кроме заботы о вверенном ему для хранения кресте. Ведь весь смысл композиции «Мономахова трона» заключается в том, что царства зверей уже покорны Царству Христову. Земное господство, временное и обманчивое, не может быть целью. Если оно на время дается христианам, то именно ради утверждения веры в мире, как особое действие промысла, которое отличается в этом случае от действий того же промысла через язычников только тем, что человек участвует в нем сознательно. В этом и состоит преимущество христианского царства: в осознанности того, что делается. Крест, будучи смыслом существования христианского Рима и победным знамением Константина Великого, сам обеспечивает свою победу: «О тебе бо вернейшии царие наши хвалятся, яко твоею силою исмаильтeския люди державно покаряюще» (Стихира честнаго Креста). Итак, царское место выражает отношение к Риму как удерживающему «народы, находящиеся на четырех углах земли» (Откровение 20:7). Оно не превращает государство или царя в самостоятельный объект почитания, в идола: без санкции креста они не отличались бы от этих животных.

Орлы с крестом: над царским местом и на колоколе из Ипатьевского монастыря