Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

В псалме вообще говорится о «граде Божием», а данный стих на церковнославянском гласит – «Бог посреде его, и не подвижится: поможет ему Бог утро заутра». Но в греческом, как и в еврейском языке, слово «город» женского рода, поэтому более точно «посреди нее». По преданию, отраженному в памятнике IX века «Сказание о Святой Софии», этот стих был отпечатан на кирпичах, из которых сложили несущие арки сводов главного собора Константинополя. Сергей Сергеевич Аверинцев, разбирая его смысл в храмовом контексте, писал, что стих относили одновременно и к Богородице, «поскольку Она есть Град, образ одухотворенного вещества», и к церковной общине, и к зданию храма, «поскольку оно, будучи “иконой” космического Дома Премудрости, одновременно обращено к городу, сообщая ему смысловой устой и бодрую надежду на победу над видимыми и незримыми врагами» [43].

Отождествление города с Богородицей в древнерусской письменности впервые встречается также у святого Илариона Киевского, который в «Слове о законе и благодати» говорит, что великий князь вверил Пресвятой Деве своей город, когда построил над Великими воротами церковь Благовещения: «Да еже целование архангел даст Девице, будет и граду сему, к оной бо: “Радуйся, обрадованная, Господь с тобою”, ко граду же: “Радуйся, благоверный граде, Господь с тобою”». Понятно, что в этом отождествлении Деву и город опосредует Церковь, которая в толкованиях Апокалипсиса давно приняла на себя образ «жены, облеченной в солнце». Как Богородица рождает Христа в мире, так и Церковь рождает Его в людях, а город – конкретная церковь, и в качестве митрополии он представляет ее всю.

Богоматерь Оранта в пространстве киевской Софии. Фото автора

При этом Богородица никоим образом не превращается в только символ или архетип, идею. Она – человеческая личность, ставшая Девой – Матерью Господа и занявшая тем самым предельный верх бытия, – что соответствует Ее смирению, так как у Бога выше всех тот, кто не возгордится своей высотой, – питает материнскую любовь ко всем христианам, жалеет их и молится за них. Она присутствует в церкви среди молящихся, наполняет церковь собой, своим особым настроем чистоты, восприемлющей Бога, и выступает относительно Творца передним краем со стороны твари, ориентируя по себе, какой надо быть, чтобы предстоять Ему. Влияние этого настроения на богословов и простых верующих, объединяющее их, было колоссальным, что выражалось и в соответствующих масштабах монументального искусства. Через такие вещественные формы почитания благоверный город становился обителью Богородицы, ими он деятельно просил ее заступничества.

Богоматерь становится как бы душой христианского града, и здесь имеет смысл немного задержаться на символическом значении одушевленности. В предыдущей главе мы уже воспроизводили риторический вопрос из послания против карантинных мер: «А весте ли, яко за едину душу человеческую не возмет Бог всего мира богатство?» В «Послании в царствующий град», также публиковавшемся среди творений Филофея [44], эта мысль развивается еще более мощно: «И да веси, любимый друже, яко Церковь Божия утвержена на краеугольном камени, иже есть Христос, юже Сам очисти и искупи Своею честною кровию, от небесе на землю сшед, трое токмо избрав в сем мире: Пречистую Деву – Матерь Себе, и Церковь святую – Невесту Себе, и душю человечю». Итак, Дева, Церковь и душа в определенном смысле представляют собой триединство. Не случайно в полемике об опресноках Филофей тоже акцентирует внимание на том, что латиняне якобы отрицают восприятие Христом одушевленной плоти от Богородицы. Именно наличие души позволяет человеку воспринять Бога, без чего не было бы ни Воплощения, ни Церкви. Соответственно, и в городе главное – душа, то есть души его жителей, в единодушии связанные друг с другом и с небесными обитателями.

Образу града-невесты созвучен и образ страны-невесты: в сущности, то и другое – народ Божий на данной ему земле. В конце XIV или начале XV века, после битвы на Куликовом поле, автор «Задонщины», выстраивая свой текст в контрапункте со «Словом о полку Игореве», скажет: «Руская земля, то первое еси как за царем за Соломоном побывала». Это можно понять в том смысле, что победа над Мамаем открыла Руси путь к обладанию «от моря и до моря, и от рекы до коньца вьселеныя» (Псалом 71:8), как говорилось о Соломоне. Можно увидеть здесь и отсылку к мудрости Соломона, его умению понимать язык зверей и птиц, так как знаки живой и неживой природы, которым на погибель своего войска не придал значения Игорь, – «жалость ему знамение заступи», – в этот раз благоприятствовали русским воинам и предвещали поражение Мамая.