Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Соединение Девы, души и Церкви в один образ восходит к традиции толкования Песни песней, самой таинственной книги Ветхого Завета. При переходе от иудейской экзегезы к христианской место Израиля – Невесты Господней – в этом толковании заняла Церковь, душа осталась душой, но без ограничения по крови, а Дева явилась как высшая мера ее чистоты. Местом же действия, Иерусалимом, стал всякий город, где совершается таинство духовного брака, евхаристия. Но если это касается всякого города, то столицы, она же и митрополия, где Церковь пребывает соборным образом, сугубо. В конце XV века таким городом стала Москва, причем ее иерусалимский статус подчеркивался тем, что у нее был свой Елеон – село Коломенское, где после 1530 года появится знаменитый храм Вознесения [45]. Как Царьград стал новым Иерусалимом, говорится в 1492 году в «Изложении пасхалии на осмую тысячу лет», так «в последния сия лета, якоже и в первая, прослави Бог… великаго князя Ивана Васильевича, государя и самодержца всея Руси, новаго царя Констянтина новому граду Констянтиню Москве, и всея Русскои земли и иным многим землям государя». Это один из примеров, показывающих, что Филофей вовсе не был новатором или создателем «доктрины», каковым он, русский инок, без сомнения, и не хотел бы быть.

Шестнадцатый век продолжил развивать образность святого града во всех ее формах – гимнографических, иконографических, архитектурных. Заметим, в связи со сказанным выше, что «Казанский летописец» 1560-х годов отождествил Москву с Римом через Киев: «И возсия ныне стольный преславный град Москва, вторый Киев; не усрамлюся же и не буду виновен нарещи того и третей новый великий Рим, провозсиявше в последняя лета, яко великое солнце… красуяся и просвещаяся святыми многими церквами… утвержено и православием непозыблено от злых еретик». В написанных царем Иваном IV стихирах на московский праздник Сретения Владимирской иконы, связанный с избавлением Руси от нашествия Тамерлана, заступление Богородицы за «град и вся люди» ставится в параллель тому, что Она сама есть город: «Радуйся, Божие жилище и граде одушевленный Царя Христа Бога нашего… к Тебе прибегающим пристанище и заступление». Как отмечают специалисты, для традиционной опоры на предшествующую традицию царственный гимнограф использовал стихиры двух богородичных праздников – Успения и Покрова, и двух святительских – Петра и Алексия Московских [46]. Аллюзии на эти тексты, конечно, не случайны: Успенский собор был местопребыванием Владимирской иконы, перенесенной туда из одноименного собора старой столицы в XV веке; празднование Покрова установлено на Руси великим князем Андреем Боголюбским, который принес икону во Владимир из Киева в XII веке; святители Петр и Алексий утвердили московскую митрополию, также по преемству от древних столиц.

Икона «Благословенно воинство Небесного Царя». Верхнее левое поле

Богородичная образность Москвы еще сильнее представлена в визуальном памятнике времен Ивана Грозного – большой иконе, посвященной Казанскому взятию 1552 года и известной под названием «Благословенно воинство Небесного Царя», которая ныне находится в Третьяковской галерее, а тогда помещалась в Успенском соборе у царского места. Название иконы взято из стихиры мученикам, к которым приравниваются здесь погибшие воины. Предводительствуемое архангелом Михаилом войско возвращается из похода. Два противоположных края композиции занимают пылающий град мирской, который выглядит именно как город с белыми стенами, и жилище Богородицы – Иерусалим, в изображении которого соединены мотивы пустыни, горы и храма. Над горой возвышается скала, образующая как бы шатровый восьмигранник. Со стороны мирского града скала погружена в тень, с другой стороны освещена. Богородица пребывает на затененной стороне, в храме, и Младенец, сидящий на Ее руках, раздает венцы мученикам-воинам. Понятно, что под скалой подразумевается духовный Сион – храмовая гора. Правильный многогранник воспроизводит форму «сионов» – церковных реликвариев, известных под таким названием на Руси по крайней мере с 1158 года (под этой датой упомянут «сион» в Ипатьевской летописи), которая, в свою очередь, восходит к форме кивория – сени над церковным престолом, а та – к древней кувуклии Святого Гроба в центре храма-ротонды в Иерусалиме. «С эпохи Средневековья любая церковь во время пасхального богослужения уподоблялась… храму Гроба Господня, поэтому каждая из них располагала той или иной материальной копией гробницы, ее изображениями или, по крайней мере, знаками» [47]. Если шесть граней указывали на шестой день творения, соответствующий дню страданий и смерти Христа, то восемь – на восьмой, он же первый день вечности, «нового творения», и потому также «число Богородицы».