Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Московская шатровая эпоха вошла в насыщение в конце XVII века, когда башни Кремля были надстроены декоративными ярусами и приобрели свой нынешний вид. Столица заневестилась в преддверии состоявшегося-таки антитурецкого союза и первых, поначалу робких шагов к имперской экспансии нового уровня. Но еще прежде патриарх Никон в Новом Иерусалиме на Истре возвел копию храма Гроба Господня – ротонду с самым большим в стране шатром и в ней кувуклию с шестискатным шатровым навершием. До сих пор не вполне прояснен вопрос, почему Никон запретил строить шатровые храмы. Самым разумным основанием было бы желание предотвратить профанирование «иерусалимской» образности слишком частотным ее использованием. Предшествующая эпоха действительно была временем расцвета шатровой формы, до нас дошли такие чудеса декоративного изящества, как Одигитриевская церковь в Вязьме и московская церковь Рождества Богородицы в Путинках, не говоря о множестве деревянных церквей, которые, вероятно, подражали каменным и благополучно пережили запрет. Построенная в 1714 году, на месте сгоревшей шатровой, многоярусная церковь Преображения в Кижах – все та же «гора Божия», напоминает она и «новый Иерусалим, сходящий от Бога с неба, украшенный как невеста для мужа своего».

Но самый величественный архитектурный замысел тогдашней Москвы, как это характерно для нашей истории, не был воплощен в действительность. Это храм с невероятно громким для христианского слуха названием «Святая святых», задуманный Годуновым как перенесение Иерусалима в Московский акрополь, в Кремль. Благодаря учреждению патриаршества, о котором он позаботился еще при своем предшественнике, любимейшем из русских царей, Борис явился как «первый московский царь, венчанный на царство одним из пяти патриархов Вселенской церкви», почему «его статус во всей полноте подобен статусу византийского императора… Замысел “перенесения” в центр Кремля величайшей святыни христианского мира был продолжением программы, заявленной в коронационном чине. Идея построения вселенской святыни придает целостность создаваемой модели Российского государства как последнего и единственного православного царства» [49]. Главной святыней храма должна была стать златокованная, украшенная драгоценными камнями плащаница Христа. Современники успели повидать это творение мастеров, которое во время Смуты было расхищено, как и все прочее, приготовленное для строительства. От масштабных замыслов Годунова в Москве остался, впрочем, один зримый доселе памятник – надстроенный верх колокольни Ивана Великого, золотые буквы на ленте которого извещают, что «изволением Святыя Троицы, повелением великаго государя царя и великаго князя Бориса Феодоровича, всея Руси самодержца, и сына его благовернаго великаго государя царевича князя Феодора Борисовича всея Руси, сий храм совершен и позлащен во второе лето государства их 108», то есть в 1600 году. Враги несостоявшейся династии так и не добрались до этого монументального росчерка ее краткой славы.

В XVII веке, при правлении первых Романовых, на Русь прибыла из Ирана великая святыня – «риза Господня», для хранения которой в Успенском соборе соорудили особую сень. Сравнительная скромность этой сени напоминает, по-видимому, о том, какой ущерб нанесло нашему государству Смутное время. Однако это не умаляет значения святыни, прибытие которой на Русь осознавалось как очередное подтверждение избранничества. «Риза Господня как свидетельство вочеловечения Бога Слова была поставлена в центр сакрального пространства не только Успенского собора, но и всего нового царства, получившего тем самым знамение о благоволении Божием к Русской земле и, соответственно, новой династии» [50].

При Петре «невестнический» период в архитектурной жизни Москвы внезапно будет оборван. Рим переместится в Петербург, хотя Успенский собор останется в Москве, и это создаст странное напряжение между сакральной и светской столицами, далеко не сводящееся к взаимным шутливым претензиям коренных москвичей и питерцев. Но напряжение, гораздо более важное, существует внутри самой Москвы, между ее образом несостоявшейся невесты Царя царей и ее эмпирической судьбой многое видавшего, многосложного града. Думается, что инок Филофей, призывавший вовсе не к ударному строительству новых монументальных сооружений, должен быть прочитан еще и еще раз, чтобы судьба города-невесты была нами лучше уяснена и понята без противоречий. А теперь образ Москвы, приготовившейся «для мужа своего» в преддверии Смутного времени и реформ Петра, вводит нас на широкое поприще истории Русского царства, из которой мы должны, не расширяя чрезмерно этой книги и не притязая на хлеб историков, собрать самое основное для нашей темы.

Идея царства