Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

О чем думает христианин, когда думает о государстве, и что ему от него нужно? Прежде всего нельзя упускать из виду, что государство, которому велят подчиняться и за которое велят молиться апостолы, было еще языческим. Цель молитвы «за царя и за всех, иже во власти суть – да тихое и безмолвное житие поживем во всяцем благочестии и чистоте» (1 Тимофею 2:2). «Безмолвное» значит «без волнения», то есть без излишнего попечения о земных нуждах. По словам святого Иоанна Златоуста, «это вовсе не есть ласкательство, а делается по требованию справедливости», так как государство поддерживается самоотверженным служением, и нечестно было бы пользоваться его благами, не отдавая ничего взамен. Однако вместе с тем христианин не живет иллюзиями языческого государства. Если в Риме эпохи апостолов ожидали Золотого Века, то апостол предупреждает в это же время: «Когда будут говорить “мир и безопасность”, тогда внезапно постигнет их пагуба» (1 Солунянам 5:3). Христианин остается идейно автономным от государства, он только воздает «всякому должное: кому подать, подать; кому оброк, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь» (Римлянам 13:7).

Отсюда получается, что служение государству со стороны христианина – это участие в промысле, который понятен ему только в самом общем виде, а именно в плане обеспечения порядка, доколе Богу это угодно. Служа кесарю как «удерживающему», который «удерживает» антихриста по той вовсе небезупречной причине, что сам считает себя божеством, христианин не может делать этого с сочувствием, он лишь исполняет долг. Совсем иначе выходит, когда государство принимает христианскую веру. Все то самоотречение, которое требуется на службе, становится тогда прямым служением Богу. Девизы, ставящие в один ряд веру и царя, прямо вытекают отсюда и не являются каким-то развитием поздних имперских притязаний. Царь не ради себя существует, государство не довлеет себе, и христианин имеет гарантию добросовестности своего служения в том, что церковь и царь взаимно поддерживают друг друга: царь дотоле считается христианским, пока его легитимирует церковь, и если общество христианское (то есть само является церковью), то нехристианскому царю в нем не быть. Участие государева человека в промысле, таким образом, становится зрячим, сознательным, и это настолько прозрачная идея, что даже очень слабо разбирающиеся в своем христианстве люди безошибочно понимали суть христианского монархического долга, его отличие от всякого иного долга перед государством; более того, этот долг сам и был формой их христианского сознания, источником эсхатологической трезвости и аскезы. Такая мотивация наилучшим образом подходила к тягловому положению большинства русских людей, позволяя воспринимать свои обязанности перед государством, сколь бы они ни были тяжки, не как рабскую неволю, а как свободное покорение себя Богу: «Призванный бо о Господе раб, свободник Господень есть; такожде и призванный свободник, раб есть Христов» (1 Коринфянам 7:22).

Необходимо заметить, что наряду с ясностью и чистотой помысла христианина здесь возникал для него также определенного рода соблазн. А именно, если служащий языческому государству христианин всегда понимает, что через него служит Богу не непосредственно, и потому всегда сохраняет отстраненность, помнит об опасности быть введенным в грех, то не забывает ли об этой опасности служилый человек христианского царства, нельзя ли вовлечь его в любое преступление под предлогом служения идее, которая может выродиться в номинальную? Ответ на этот вопрос давало все то же каноническое право, без действия которого симфония невозможна. Согласно канонам, христианин беспрекословно подчиняется вышестоящим, но только в том, в чем нет греха. Принуждение ко греху, наоборот, делегитимирует власть. По приведенным в предыдущей главе словам преподобного Иосифа Волоцкого, «такой царь не Божий слуга, но диаволов, и не царь, но мучитель. Такого царя, за его лукавство, Господь наш Иисус Христос называет не царем, а лисицей». Однако на практике не всякий решится отказать власти в повиновении. Поэтому возможен другой оборот дела: постоянно вовлекаемый в сомнительные предприятия христианин мало-помалу теряет доверие к своему государству, а то и самую веру, которая выхолащивается, формализуется у него, в особенности если служение царю открывает перед ним ряды мирских перспектив, пусть даже невинных в отдельности, но по мере накопления и умножения разнообразия смещающих приоритеты в отношениях между земным и небесным. Это и было главной опасностью для Третьего Рима, по сравнению с которой все внешние враги только разметка на поле для игры, но не сама игра. И это делает актуальными предостережения старца Филофея, со временем большей частью преданные забвению.

Царь и патриарх