Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Поставление патриарха, таким образом, было как бы актом принятия наследства, тем более законным, что не было других наследников, так как «вся христианская царства приидоша в конец». Среди «вселенских патриархов» (на Руси нередко председателей всех «апостольских престолов», а не одного Константинопольского, называли «вселенскими») московский стал пятым в порядке поминовения, но заметим, что о фактическом превосходстве московского престола Филофей писал еще тогда, когда в Москве был только митрополит. Стало быть, первенство древних патриархатов сохранялось как дань традиции, но не как различие полномочий. То, что Русь, давая милостыню восточным патриархам, в то же время признавала за ними первенство чести, можно рассматривать как проявление большого стиля. Первопричиной здесь было подлинное благоговение русских перед всеми документами Вселенских соборов. Кроме того, высокое положение «вселенских», сохранявшееся по старине, давало Русской церкви некую гарантию автономии внутри государства, подчеркивало ее собственный вселенский характер. Хотя избирался первоиерарх с участием царя, которому при выборе принадлежало решающее слово, его низложение отныне стало невозможным без суда над ним со стороны равных ему. Это ставило патриарха, как независимое начало власти, на один ряд с царем. Какая перспектива создавалась для государства таким положением? Конкуренция за царские полномочия со стороны патриарха была исключена самим принципом симфонии. Что давали два контура власти, так это возможность государству обрести равновесие в случае кризиса династии. Дважды в российской истории, в Смутное время и в конце XVIII века, эта возможность переходила в действительность. С другой стороны, самостоятельность церкви затрудняла для царя реформы в направлении централизации.

Мы не будем здесь оценивать необходимость и неизбежность секуляризационных реформ (а наше повествование неуклонно подвигается к ним): для удовлетворительного научного разрешения этот вопрос потребовал бы труда по истории экономики, аналогичного «Мир-системе Модерна» И. Валлерстайна. Христианская же точка зрения на проблему отмены канонического строя в отношениях государства и церкви должна органично входить в христианское восприятие истории вообще. По-христиански мысля, следовало бы говорить, что история предопределена в согласии с человеческой волей, и события не могли принять другой оборот с учетом равнодействующей всех участвующих в истории воль. Это значит, что нравственная оценка исторических событий возможна, несмотря на их неизбежность: все могло быть иначе, будь мы сами другими. Мы все одновременно влекомы потоком и составляем этот поток, имея природу «свободно-разумных личностей» и «простых вещей этого мира», по формулировке философа Виктора Ивановича Несмелова; мы делаем и претерпеваем, накапливаем проступки и заслуги поколений, становимся причиной и пожинаем следствия множества не зависящих от нас причин. Поэтому не пустое занятие и для неисторика изучать уроки истории, однако не с тем, чтобы моделировать возможность альтернативной истории – прошедшее нельзя изменить, – а скорее с тем, чтобы понять, каковы мы, если с нами произошло и происходит то-то и то-то. Христианин при этом руководствуется непреложными словами апостола: «Да будет же Бог истинен, всяк же человек ложь» (Римлянам 3:4).