Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Иерусалимский мотив, он же и богородичный, обильно присутствует в образном ряду периода Смуты. А как обстоит дело с мотивом римским, сохранялся ли он в беспорядке междоусобицы? Мы подметили формулу «новый Рим» у инока Авраамия. При обращении к источникам она встречается снова и снова, в том числе в таком неожиданном, на первый взгляд, контексте, как приветственное слово все того же протопопа Благовещенского собора Лжедмитрию при его вступлении в Москву. Вспоминая этот эпизод, мы погрешили бы против справедливости, если бы стали строго судить протопопа Терентия: самозванцем соблазнились многие, так что легче сказать, кто не соблазнился (например, патриарх Иов, сведенный им с престола через собор русских епископов), чем назвать всех пошатнувшихся, из которых одни поверили в самом деле, другие «усомневалися в мыслех о бываемом» или стеснялись перечить общему мнению, а третьи были принуждены страхом. Даже Мария Нагая, мать настоящего царевича, признала в Лжедмитрии сына и отреклась от него только по свержении самозванца [81]. Приветствуя нового царя, протопоп зачитывает формулы о Третьем Риме из послания Филофея, заключая их такими словами: «Един ты во всей поднебесней християном крепкий хранитель и поборник, светлый царь благоверный государь и великий князь Димитрей Ивановичь, всея Росии самодержец».

Гравюрный портрет Лжедмитрия, «императора России». Британский музей

Нам может казаться, что, по крайней мере, западные покровители самозванца должны были выступать противниками русской имперской идеи, внушая своему протеже скромность перед Европой. Но на деле они, скорее, поощряли его все к тому же участию в антиосманской коалиции, суля признание высоких титулов. На западных портретах и гравюрах того времени Лжедмитрий предстает «императором». Значит, идея «восточной империи», с которой Поссевино приезжал к Грозному, еще жила в умах западных дипломатов.

Если римская тема часто присутствует в документах эпохи прямым текстом, то тем более – по смыслу. Подвижник и нравственный ориентир Смутного времени патриарх Гермоген, когда пишет польскому королю Сигизмунду о необходимости крещения его сына Владислава, претендующего на русский престол, по православному обряду в полное погружение [82], выражается так: «Православныя греческия светлосиятельныя веры великого Московского государства царские хоругви, власть и держава движетца изшедшему из ваших чресл к вашему благородному сыну». Греческим по умолчанию называли тогда византийское, и в данном контексте, пытаясь уговорить короля на перевод его сына в православие, патриарх указывает на исконность православной веры. Так же Иван Грозный на переговорах с Поссевино говорил, что, хотя вообще наша вера не греческая, а христианская, греческой ее называют потому, что жители греческой империи некогда первыми приняли ее. Гермоген тоже настаивает на самобытности и правильности русской церкви, возводя ее к греческой, то есть к новому Риму – Константинополю, откуда «царские хоругви» перешли в Москву. «Новым Израилем» и «другим Римом» называет Русь новгородец Иван Тимофеев. Новгород остается у него «градом святым», но значительно больше места в его рассуждениях занимает Москва – Содом по грехам, Иерусалим по святыням, Царьград по «бывшему образу иже от благодати отступлений». Наконец, и светская по своему духу легенда о происхождении Рюриковичей от императора Августа, особенно поддержанная в короткий период правления Шуйского, представителя знатнейшей ветви Рюрикова рода, восходит все к тому же римскому архетипу государственной и династической независимости.

Смута стала испытанием для Третьего Рима по существу: «безгосударное время» (так ее называли современники), предоставив людей самим себе, выявляло все их способности, в том числе способность на деле быть христианином. Испытание это вывело на свет много плачевного, но в конечном итоге было выдержано. Именно те качества русских людей, которые позволили им преодолеть Смуту сообща, не просто выжить поодиночке и одному за счет другого, стали для исторической памяти положительным уроком периода Смуты. Как социальная рознь, ставшая горючим для этого периода, провоцировалась хищническим отношением к ближнему, так первое и второе ополчение, почин которого «принадлежал бесспорно нижегородской тяглой посадской общине» [83], не состоялось бы без готовности людей к жертвам, впечатляющей описанным в хрониках того времени. В своих воззваниях земское выражало все тот же покаянный настрой. Люди налагали на себя посты, воинам наказывали во время похода воздерживаться от блуда. Сила, которая двинулась на Москву в 1611–1612 году, была в своем собственном самосознании силой нравственной, и это придало прочность новой легитимации порядка.

Автограф патриарха Гермогена