Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Духовенство подтвердило в этот период на примере, в частности, самого известного из общежительных монастырей – Троицы – что «богатство церкви» действительно есть «богатство нищих». Монастырь оказался такой значительной и дисциплинированной хозяйственной силой, какой не был на Руси ни один феодал; он не только выдержал осаду, но снабдил свинцом и порохом воеводу Трубецкого в пору его противостояния гетману Ходкевичу. Далее, обобщает светский историк, «московское “разорение”, то есть погром и сожжение Москвы в марте 1611 года, указало [настоятелю] Дионисию, кому и как необходимо помогать. Из Москвы, как и из других мест, “всеми путьми быша беглецы” к Сергиеву монастырю… Монахи и монастырские слуги и крестьяне строили больницы, “дворы и избы разныя на странноприимство всякому чину”; собирали запасы на содержание призреваемых в этих больницах и дворах; питали и лечили больных и слабых; хоронили умерших; “по путем и по лесам ездили и смотрели того, чтоб звери не ели, и мученых от врагов, мертвых и умирающих, всех сбирали”. Такая деятельность вышла далеко за стены обители. Больницы и богадельни были помещены “во округе монастыря”, в слободах и селах; “приставы с лошадьми” постоянно ездили по дорогам; хлеб и запасы тянулись к монастырю издалека» [84].

Патриарх оказался той верховной властью среди народа-церкви, которая стала опорой для государства в «безгосударное время». Авраамий Палицын в «Новой повести» прямо называет его «государем». Гермоген своими грамотами легитимировал ополчение и окончил жизнь в темнице (по некоторым сведениям, был уморен голодом), отказываясь поддержать боярское правительство, которое опиралось на силы, присланные королем. «Да будут благословенны те, которые идут на очищение Московского государства, и вы, окаянные московские изменники, будете прокляты». Бесстрашие одного видного человека в такой период значит больше, чем страшливость многих. «За недостатком боевых вождей, которым мог бы верить народ, народным движением начинали руководить духовные отцы, которым народ не мог не верить. В патриархе он видел привычного ему руководителя, высокий образец мужества и стойкости, борца “единым словом”, второго Златоуста… Сидя в тюрьме на Кирилловском подворье, Гермоген был совершенно свободен от всяких партий и влияний, действовавших в московском обществе» [85].

С Гермогеном была связана также главная святыня второго народного ополчения, которое освободило столицу в 1612 году – Казанская икона Божией Матери. Найденный в Казани после большого пожара в бытность Гермогена еще священником, этот образ скоро стал известен, в том числе благодаря сказанию о его обретении и чудесах, которое, вместе со службой, было написано тем же Гермогеном, в то время митрополитом Казанским. Тропарь из этой службы «Заступнице усердная» хорошо известен в народе и поныне. Икона, идущая на освобождение города – замечательное переиначивание обычного образа города как девы. Оказывается, душа христианского города не то же, что «гений места», к своему месту привязанный. Ее нельзя поэтому захватить, покорить или разрушить. Дева-Матерь сама покидает свое жилище и сама возвращается в него. Для идеи Рима, который таким образом тоже не фиксирован в определенном месте, но представляет собой принцип, это место создающий, события Смуты послужили важным прецедентом.

Тропарь Казанской иконы, написанный патриархом Гермогеном. Современная рукопись

Русский раскол

Россия XVII века была страной с растущим населением и постоянно расширяющей свои границы. Смутное время приостановило это развитие, возможно, подорвало его намечавшийся размах, но не переломило тенденцию. Соседи России – Речь Посполитая, Османская и Сефевидская империи, Цинский Китай – находились в преддверии своего заката. В 1648 году якутский атаман Семен Иванович Дежнев открыл Берингов пролив; в 1654 году сбылась давняя мечта русских царей о возвращении Киева; развивались дипломатические связи с христианскими народами Закавказья, в частности, армянский католикос Акоп Джугаеци писал в 1670-х годах на латыни прошение царю Алексею Михайловичу о помощи в переговорах с Ираном, мотивируя это прошение тем, что «русская власть имеет большое значение в глазах (букв.: душах) персов», и называя царя «всемогущим и непобедимым августейшим императором московских русских и прочих народов». Масштабная строительная деятельность патриарха Никона, которую мы упоминали в первой главе в связи с Новым Иерусалимом, была под стать этому вхождению государства в свои силы, пусть и не столь однозначному в широком международном контексте [86]. В 1656 году, когда антиохийский патриарх Макарий надел на Никона белый клобук, он провозгласил: «С нашего разрешения поставлен этот брат наш патриархом московским, в равном достоинстве с римским папой, признак коего тот, что он отличается от нас белым одеянием» (Записки Павла Алеппского, 4. 16).

Знамя Особого большого полка царя Алексея Михайловича