Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Патриарх

Этака ересь! буду царем на Москве!.. Поймать, поймать врагоугодника, да и сослать в Соловецкий на вечное покаяние. Ведь это ересь, отец игумен?

Игумен

Ересь, святый владыка, сущая ересь.

(«Борис Годунов»)

Сейчас уже вряд ли кто-то из мало-мальски интересовавшихся историей раскола думает, что все было так просто. Хотя действительно, обе стороны преднамеренно, с целью обвинения друг друга, находили в обрядах избыточный догматический смысл и «уличали» свою крещеную братию в ересях, это было связано, во всяком случае, далеко не с первобытностью нравов, и с исторической точки зрения даже глубоко противоречило тому, что мы могли бы счесть христианской первобытностью. Процитированное выше послание из Константинополя не позволяет усомниться в том, что греки видели различие между догматом, то есть существенными положениями веры, и обрядом; а со стороны русских в этом не позволяет усомниться «Вопрошание Кирика», новгородский канонический памятник еще XII века, где святитель Нифонт Новгородский (сам грек) и другие архиереи отвечают на канонические вопросы в таком духе:

«О том монастыре, где крест воздвигают [на праздник Воздвиженья]. В русском монастыре воздвигает поп-чернец, не игумен, а в греческом монастыре – игумен».

Вот слышали мы, что над кутьей, принесенной за упокой, должно быть две зажженные свечи, или четыре, а за здравие – пять или три. А Клим молвил – сколько хотят, и за здравие, и за упокой.

Это я написал не для того, [чтобы указать,] как в точности творить все это, но чтобы понимали [примерно], если вдруг что таковое пригодится.

Если поп служит в воскресенье, и опять будет служить во вторник – можно ли ему совокупиться с женой? Рассмотрев, владыка сказал, что если он молод и трудно дается воздержание, то не воспрещать. Если же удержится – это лучше. Но не следует запрещать силой, это больший грех.

Если ради детей женщины ворожат что-либо, когда они болеют, или несут к волхвам, а не к попу на молитву – то [отлучать от причастия на] 6 недель, или 3, если будут молоды».

Заметим (это пригодится нам напоследок), что в «Вопрошаниях» нет ни одной апелляции к светским властям, а между тем суждения епископов, держащиеся на одном духовном авторитете, так величавы в своей рассудительности, как и подобало суждениям имеющих власть «вязать и решить». Также стоит обратить внимание на то, что в них нет никакого страха перед магией, который охватит и местами даже парализует европейское (и отчасти, хотя в намного меньшей степени, русское) общество начала Нового времени. Знаменитые «Поучения» святителя Серапиона Владимирского (XIII век) вообще относят сожжения колдунов и следственные действия в их отношении к неизжитым языческим суевериям. Сказанное не означает, что попытку колдовать не считали греховной: именно сила злых чар перед благодатью Христовой рассматривалась как ничтожная и потому не пугала, на обращение же народа к волхвам снисходительно смотрели как на невежество. Нет в этих древнерусских памятниках и того, что мы называем «обрядоверием», хотя присутствует, несомненно, уважение к порядку и осмысленности священнодействий.

«Старое предание». Старообрядческая рукопись, XIX век

Итак, раскол не был столкновением «древнего» с чем-то «новым», но столь же архаичным по своему буквализму, как это «древнее». Напротив, сам буквализм был относительно нов для Руси. Хотя в предшествующие века уже случались тревожные события в этом роде: осужден был за книжную справу преподобный Максим Грек, потом преподобный Дионисий Радонежский – за то, что в своих исправлениях удалил из формулы водоосвящения «освяти воду Духом Твоим Святым и огнем» слова «и огнем», не найдя их в более ранних рукописях. Эти и другие справщики впоследствии, по разбирательстве, были оправданы; но показательно, что как исправления, так и обвинения не являлись необходимыми, ошибки будто выискивались нарочно. Стоглавый собор утвердил двуперстие [87] и двоение «аллилуия» [88], но споров об этом с другими поместными церквами не было до середины XVII века, хотя контакты постоянно поддерживались. Итак, справедливо мнение Тараса Геннадиевича Сидаша, что «отнюдь не стремление к старине, не обрядовая реформа и книжная справа были истинной причиной раскола, но вхождение в нашу церковную и общественную жизнь некоего нового духа» [89]. Важно только правильно определить этот новый дух, чтобы понять основы взаимного неоправданного ожесточения русских людей.