Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Как же так получилось, что церковная традиция забыла о своем историческом разнообразии, в то время как оно могло бы помочь делу мира и любви? Судя по посланию 1654 года, она и не забывала. Но эпоха, в которую входили теперь Европа и Русь, требовала иных форм: а именно унификации. В исключительно суровый климатически и политически для Северо-Запада цивилизованного мира «малый ледниковый период» происходило становление сильного государства – того, которое потом сделается государством национальным и создаст основу современного мироустройства. Самым острым дефицитом, с которым столкнулось это государство при своем рождении, была даже не хроническая нехватка капитала, приведшая к секуляризации, но нехватка послушания. Еще во время Медного бунта 1662 года кто-то из толпы, разговаривая с царем, схватил его за пуговицу – вещь, для русского XVIII века уже немыслимая. Разнообразие, пестрота средневекового общества в этот период начинает ассоциироваться с хаосом, противостоящим идеалу порядка, постепенно распространяемому восходящим в зенит рационализмом. Отсюда вера, поначалу неотчетливая для себя самой и отождествляющая себя с традиционностью, отдана во власть и целительность правила. Чтобы тождество с традиционностью было достоверным, его поборники вполне искренне отождествляли правила, сложившиеся к их времени в их окружении, с самой традицией, если только эти правила могли опереться на высший авторитет того времени – писаный источник. Значит, разнообразие традиции не могло спасти любовь и мир, но напротив, только любовь могла бы спасти мир, при необходимости жертвуя разнообразием.

Вопрос о том, кому больше не хватило любви, граничил бы с сердцеведеньем, так что не будем и ставить его. Факт, что вообще на Руси ее тогда не хватило для того, чтобы предотвратить раскол и его жесточайшие эксцессы. Как мало это зависело лично от Никона, можно видеть по следующему эпизоду. Во время примирения с Нероновым в 1657 году патриарх, которому оставалось уже недолго пребывать на престоле, позволил старцу служить по дореформенным Служебникам, сказав «обои де добры», а Неронов, ответив «я старых-де добрых и держуся», в то же время заверил, что не хочет «со вселенскими патриархи раздор творити». Читая разрешительные молитвы над бывшим другом, патриарх сильно плакал: думается, об отношениях не с одним Нероновым, но и со всеми бывшими друзьями. Никон как будто устал от реформы, на практике он начал отходить от некоторых ее положений. Но подули уже совсем иные ветры: начался конфликт патриарха с царем, в результате которого Никон откажется от престола; его будет судить Большой собор, который утвердит и отлучение старообрядцев.

Конфликт царя и патриарха разрушил идиллию, никогда не воплощавшуюся в жизнь, но запечатленную некогда в предисловии к деяниям Стоглава. Принято приписывать Никону попытку введения на Руси доктрины «священство выше царства», но ведь смирение царства перед церковным каноном и архиереями декларировал еще Иван, будущий Грозный, в своем соборном слове. Речь шла, правда, не столько о подчинении царя митрополиту, сколько их обоих – правилам. Царь советовался с «миром» на Земском соборе, затем отдельно с иерархами на церковном. Земства избирали уполномоченных для суда и самоуправления; приходы, как подтверждал Стоглав, избирали будущих священников. Этот порядок пережил даже Смутное время, но в царствование Алексея Михайловича он подошел к своему концу [93]. Соборное уложение 1648 года нанесло удар по церковному самоуправлению, подчинив архиереев государству через монастырский приказ. Никон последовательно боролся против этого, и его недовольство Соборным уложением, видимо, было главной причиной конфликта.

Но защищая традиционные права церкви, Никон фактически сводил их к своей персоне, до предела возвышая харизму патриаршей власти. На централизацию государства он отвечал церковной централизацией, быть может, не совсем осознанно, потому что пафос патриаршей ответственности у Никона вполне искренен, а остальные архиереи, кроме воспротивившегося реформе Павла Коломенского, которого Никон вопреки правилам без суда лишил сана, оказываются в истории как бы безгласными. Зато эта воля к централизации, проводясь в жизнь железной рукой, уже и сама по себе вызвала сопротивление снизу, а необоснованность реформы и происходишее при ней нарушение правил придали силу сопротивлению, трагизм которого подчеркивался тем, что сами сопротивляющиеся тоже стремились к унификации, относились к своим братьям из других православных стран с таким же ригоризмом за их обрядовые особенности, какой сами претерпевали от своего церковного начальства. Третий Рим, долженствующий сплачивать православных и давать им покров, оказался в состоянии разброда и шатания.