Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Трагедия раскола – это столкновение мечты о единообразии традиции с действительностью ее многообразия, которая, проступая из прошлого, делала всякую попытку к единообразию произволом и порождала насилие. Но как возникла сама мечта? Ее породил дух времени: стремление к регулярности. Раскол, таким образом, был не эксцессом русской архаики, а прямым предком петровского регламента. Речь шла о регламентации жизни, которой бредило Новое время в муках своего рождения. Но регламентация эта не удалась «на глубину» и в итоге пошла по поверхности, оставляя глубине инерцию пассивного беспорядка. Неудача «проекта» исправления нравов, отказ от него на государственном уровне привели к тому, что с ним стали преимущественно ассоциировать себя старообрядцы. Наоборот, господствующая церковь не удержалась и на реформе Никона: сократилось богослужение, пал иконописный канон, русское каменное зодчество с его богатым символизмом было надолго предано забвению, церковное пение, за чистоту которого боролись весь XVII век, по мере утраты «миром» интереса к тому, что поется, деградировало на уровень «концерта». Не выдержав реформы как исправления нравов, общество надломилось, оно как бы устало стремиться быть Святой Русью. Не отказываясь от православия, этого залога своего величия, страна после ряда постнических и молитвенных царствований перешла во власть «всешутейшего и всепьянейшего собора».

Римские образы петербургской эпохи

Одно из основоположений Свода законов Российской империи гласило:

Император, Престолом Всероссийским обладающий, не может исповедовать никакой иной Веры, кроме Православной Грекороссийской. Император, яко Христианский Государь, есть верховный защитник и хранитель догматов господствующей Веры, и блюститель Правоверия и всякого в Церкви Святой благочиния. В сем смысле Император… именуется Главою Церкви. В управлении церковном Самодержавная Власть действует посредством Святейшего Правительствующего Синода, Ею учрежденного (Основные Законы I. VII. 41–43).

Отец Петра привел к победе свой конфликт с властным патриархом, начавшийся из-за противоречий Соборного уложения 1649 года и древнерусского канонического права. Петр, за масштаб своих преобразований прозванный Великим, поставил точку в ликвидации средневековой симфонии: он отменил патриаршество, заручившись для этого согласием других патриархов, и учредил Святейший Синод, подотчетный императору. Сподвижник и единомышленник царя Петра архиепископ Феофан (Прокопович) в «Духовном регламенте» – манифесте об учреждении Синода (1721) объяснял необходимость строгого подчинения церкви государству: «Народ… помышляет… что духовный чин есть иное и лучшее государство. […] Тако простыя сердца мнением сим развращаются, что не так на самодержца своего, яко на верховного пастыря, в коем-либо деле смотрят; и когда услышится некая между оными распря, вси духовному чину паче, нежели мирскому правителю… согласуют и за него поборствовати и бунтовати дерзают».

Создание абсолютистского государства, по идее, это сосредоточение сил общества для великих свершений, направляемых единой просвещенной волей. Образцом и символом такого свершения в России стала ее новая столица, Санкт-Петербург, город, построенный на пустом месте, в связи с чем традиционное сознание того времени приговорило, что ему и «быть пусту». Но в чем величие великих свершений, если не сводить его к демонстрации величия, наподобие строительства пирамид и воздвижения обелисков? С идеей империи в эпоху Петра начинают возникать проблемы: она все чаще предстает вещью в себе, чем-то самодовлеющим и самоценным, чему приносятся жертвы и что само никогда не приносится в жертву, но только возрастает и процветает.

Ошибочно было бы думать, что смысл империи составлял сам царь. Напротив: «Не должны бы вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу веру. А о Петре ведайте, что ему жизнь его недорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего», – гласит записанное Феофаном воззвание царя к воинам перед Полтавской битвой. По словам специалиста по истории реформ XVIII века, «для Петра… каждый житель империи должен был исполнять свою строго определенную функцию, состоящую в служении государству» [94], так что «мобилизация с самого начала распространилась на все слои населения… из числа мобилизованных царь не исключал и самого себя» [95].