Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Валлерстайн пишет «о зависимости российского дворянства от внешней торговли для поддержания своего стиля жизни» [113]. Историки в объяснении таких процессов очень доходчивы, но с философской точки зрения мы оказываемся здесь в полосе сплошного тумана. Где предел стремлению человека к избыточности потребления? Есть ведь и альтернативные виды избыточности: в познании, творчестве, любви, щедрости, аскезе, и всем им предаются люди. Существует ли закон формирования спроса на то, без чего человек может обойтись? Маркетологи считают, по-видимому, что существует; впрочем, их задача состоит в том, чтобы создавать этот спрос, экспериментируя. Мы оказываемся здесь перед вопросами метафизического плана. Избыточное потребление и препятствия, возникающие на пути к нему, служат испытанием наклонностей сердца, и отношения помещиков со своими крестьянами были таким испытанием.

Насколько надежной опорой престола оставалось дворянство в этом положении? Оно, несомненно, питало собою офицерский корпус, давало стране массу полезных деятелей во всех областях жизни, обеспечивало порядок на местах и помогало государству избежать расходов на увеличение малоэффективного полицейского и чиновничьего аппарата. Но дворянство, за свою службу государю получив бесспорные преимущества над иными сословиями, должно было теперь выступать посредником между народом и властью, как раньше это делала церковная иерархия. К такой нравственной роли оно не оказалось готово, поскольку его интерес в этом посредничестве выглядел слишком очевидным.

Легко понять, что секуляризация была обратной стороной возвышения дворянства: уступая все больше одному сословию, власть должна была одновременно увеличивать свои доходы за счет других. В Новое время ограбление церкви – один из главных, если не самый главный источник первоначального накопления капитала. Богатства, которых критически не хватало правительству, как бы лежали в церкви мертвым грузом. На самом деле церковный капитал и так участвовал в народной экономике. В обход канонов он выступал в качестве инвестиционных средств [114], согласно же канонам – раздавался как милостыня. Образец канонически правильного управления церковным имуществом дает завещание святителя Димитрия Ростовского (1709): «Не стяжевах имения и мшелоимства, кроме книг святых, не собирах злата и сребра, ни изволях имети излишних одежд, ни каких-либо вещей, кроме самых нужд. […] И на архиерействе находясь, не собирал келейных доходов (которые не многи были), но часть на мои потребы употреблял, часть же на нужды нуждных, идеже Бог повеле». Добавим к этому: церковные владыки отличались от мирских владетелей тем, что не оставляли по себе наследников.

Против секуляризации в середине XVIII века пламенно выступил епископ Арсений (Мацеевич), и его выступление замечательно для нас тем, что содержит последнее в непрерывной преемственности с древнерусскими документами упоминание о Третьем Риме. В начале своего архиерейства он подал царице Елизавете протест против текста присяги синодального члена, в которой монарх провозглашался «крайним судией» Святейшего Синода. Государыня позволила ему изменить текст присяги. Позднее, в своем докладе императрице «О благочинии церковном» (1742 г.) Арсений указывал на необходимость для церкви патриаршего управления. При этом он цитировал Уложенную грамоту 1589 года, в том числе упоминая о том, что Русь тогда была провозглашена Третьим Римом. Петр пренебрег правилом отношения кесаря к патриарху. «В той патриаршаго престола отставке, – пишет Арсений, – усмотруется и уничтожение нашего Российскаго благочестиваго государства, которое престолом патриаршим, против отпадшаго от благочестия ветхаго Рима и папы Римскаго, соборная восточная Церковь почтила».

Отмена патриаршества Петром I, очевидно, не имела других причин, кроме как таковой доктрины абсолютизма. Петр стоял здесь на протестантской точке зрения государства-церкви, в которой суверен есть глава, а духовенство – служащие; над Синодом он поставил обер-прокурора как «око государево», а сразу по смерти царя учреждена была Коллегия экономии для наблюдения за церковными тратами. Реформатор не считал себя протестантом и заботился, например, о сохранении монашества как среды, из которой производятся архиереи. Однако тенденция к ограничению церковных прав обозначилась. Позднее, как замечал Пушкин в своих «Исторических записках», Екатерина II «гнала духовенство […] угождая духу времени. Но лишив его независимого состояния и ограничив монастырские доходы, она нанесла сильный удар просвещению народному. Семинарии пришли в совершенный упадок. Многие деревни нуждаются в священниках. Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает и отнимает у них самую возможность заниматься важною своею деятельностью. От сего происходит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к отечественной религии; ибо напрасно почитают русских суеверными: может быть, нигде более, как между нашим простым народом, не слышно насмешек на счет всего церковного».