Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Вероятно, не просто так Павел использовал как образец для своего трона трон Анны Иоанновны, царицы, разорвавшей «кондиции» (условия), которыми пытались ограничить ее власть «верховники» – знатнейшие бояре. Дворянство тогда поддержало Анну исходя из той мысли, что лучше иметь одну госпожу, чем множество господ. Правление Анны, по оценке князя Щербатова, в общем и целом было разумным. «Хотя трепетал весь двор… но народ был порядочно управляем, не был отягощен налогами, законы издавались ясны, а исполнялись в точности, страшилиса вельможи подать какую причину к несчастию своему, а не быв ими защищаемы, страшились и судьи что неправое сделать, или мздоимству коснуться… и не имела она льстецов из вельможей, ибо просто последуя законам, дела надлежащим порядком шли». Павел хотел тоже заниматься государственными делами, опираясь на принципы, а не на лица или сословия. Он, вероятно, бывал обманут людьми, которые казались ему честными, но «даже критики Павла I вынуждены признать полезность многих павловских мероприятий… При Павле I был установлен тщательный контроль за снабжением войск… началась систематическая борьба с хищениями. В униформе впервые были введены теплые вещи» [109]. Однако ко времени Павла расширившаяся номенклатура богатых родов уже не желала иметь в лице царя господина и признавать религиозную максиму Грозного: «А жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же». Сами вполне «вольные» в своих «холопах» и не терпевшие вмешательства верховной власти во внутренние дела поместья, вельможи чувствовали себя передовым классом России. Результатом непоколебимой веры Павла, «рыцаря на троне», в свои сакральные права помазанника Божия сделалась его смерть.

Двуглавый орел с Мальтийским крестом. Парадная лестница Михайловского замка. Фото автора

С Павлом был похоронен идеал абсолютизма, привитый России Петром и сразу же поставленный под вопрос эпохой дворцовых переворотов: идеал благодетельного для всех правления просвещенного монарха, который не имеет личных интересов, так как всем обладает. Желание справедливо миловать и казнить подданных от первого до последнего натолкнулось на неизбежную для человека неполноту информации, но что еще важнее – присяга уступила интересам. Если бы окружение действовало полностью заодно с «благохотящим царем», даже при средних способностях не ждал бы ли его успех? И наоборот, много ли успевает король без свиты? Пушкин времен «Вольности», осуждая Павла как «тирана» за невнимание к вольностям дворянским, в то же время не обольщается по поводу его убийц:

Он видит – в лентах и звездах,Вином и злобой упоенны,Идут убийцы потаенны,На лицах дерзость, в сердце страх.Молчит неверный часовой,Опущен молча мост подъемный,Врата отверсты в тьме ночнойРукой предательства наемной.

Пушкин времен «Вольности» мечтает о таких дворянах в противовес «тирании» царя, которые достаточно просвещены и воспитаны (сам он получил такое воспитание в лицее, а также принадлежал к поколению, воспитанному французской литературой) для того, чтобы действовать на благо народа, не только в своих личных, семейных и корпоративных интересах. Таким образом, идеал просвещения от абсолютного монарха, действующего в условиях роковой неполноты информации, сместился к образованному классу, в силу своей образованности требующему себе конституции. Это смещение нам хорошо знакомо по истории Западной Европы, где оно произошло на более солидной экономической основе, чем у нас, и в связи с ней приняло более массовый характер. Но в России правительственные планы по отмене крепостного права, которые будут разрабатываться в течение всего правления Николая I, натолкнутся на сопротивление многих из тех дворян, которые требовали себе конституции. Воспитание и образование не всегда бывают достаточно сильны, чтобы отменить материальный интерес. Вот почему Павел Иванович Пестель, пунктуальный немец среди русских декабристов, отдавал себе отчет в том, что реформы, о которых мечтали его соратники, могут быть проведены в жизнь только путем энергичной диктатуры.

Второй из Павловичей, правивших на русском престоле, создавший себе репутацию «твердой руки» царь Николай, как и его старший брат Александр, хорошо усвоил урок отца. Кажется, до сих пор недооценено, какое унижение идеи царской власти заключается в нередко цитируемых словах царя о себе – «первый дворянин империи». Отождествить монархию с одним из сословий – значит основательно извратить самую идею монархии в ее как византийской (где император считался гарантом справедливости [110]), так и русской (династической) форме. Унижение будет еще более явным, если мы примем во внимание контекст этих слов: они произнесены были 18 мая 1847 года перед депутацией смоленского дворянства, которую царь вежливо пытался убедить в необходимости отмены крепостного права в будущем: