Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Однако есть систематические наблюдения, которые имеют объективный характер. Так, И. Валлерстайн отмечает, вопреки расхожему мнению о простом отмирании феодализма, что во всей Европе XVIII век был веком примирения монархии с феодальной аристократией, «и это примирение базировалось на сильной государственной поддержке доходов земельных классов» [107]. Россия не явилась здесь исключением, напротив, открывшись Европе, она в лице своих господствующих слоев приобрела больше европейских потребностей и в этом смысле «стала» Европой. В результате процесс образования дворянства как опоры престола, о проблемах которого мы упоминали в связи с предпосылками Смутного времени, соединился с процессом превращения этого сословия в «передовой класс», претендующий на европейский образ жизни, каких бы затрат это ни требовало, и уже после, восчувствовав свою политическую силу, в наиболее образованной своей части – на ограничение монархии, совсем не обязательно в интересах простого народа. Сжатое под давлением форсированных реформ развитие потребностей сословия, призванного быть «опорой престола», в саркастической манере описал с гениальной краткостью суровый Салтыков-Щедрин – «Чего-то хотелось: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать».

По замыслу Петра Великого, все государство сверху донизу должно было соответствовать идеалу служения. Вот что писал князь Михаил Михайлович Щербатов (1733–1790), первый из русских историков уделивший внимание вопросам быта:

«Колико сам государь ни держался древней простоты нравов в своей одежде, так что […] все было так просто, что и беднейший человек ныне того носить не станет, как видно по оставшим его одеждам […] богатых екипажей не имел, но обыкновенно езжал в городах в одноколке, а в дальном пути в качалке. […] и даже караулу окроме как полковника гвардии не имел; однако при такой собственно особы его простоте хотел он, чтобы подданные его некоторое великолепие имели. Я думаю, что сей великий государь, которой ничего без дальновидности не делал, имел себе в предмет, чтоб великолепием и роскошию подданных побудить торговлю, фабрики и ремеслы, быв уверен, что при жизни его излишнее великолепие и сластолюбие не утвердит престола своего при царском дворе […] Но слабы были сии преграды, когда вкус, естественное сластолюбие и роскошь стараются поставленную преграду разрушить, и где неравность чинов и надежда получить что от вельмож истребляют равность. […] Переменившейся таким образом род жизни, в начале первосановников государства, а в подражании им и других дворян, и расходы достигли до такой степени, что стали доходы превозвышать; начели люди наиболее привязываться к государю и к вельможам, яко ко источникам богатства и награждений. Страшусь я, чтобы кто не сказал, что по крайней мере сие добро произвело, что люди наиболее к государю стали привязываться. Несть, сия привязонность несть благо, ибо она не точно к особе государской была, но к собственным своим пользам; […] Грубость нравов уменьшилась, но оставленное ею место лестию и самством наполнилось. Оттуда произошло раболепство, презрение истины, обольщение государя и прочия злы, которые днесь при дворе царствуют и которые в домах вельможей вогнездились» (О повреждении нравов в России).

Как итог, хотя при Петре государство еще «прямо вмешивалось во взаимоотношения помещика и крестьян, […] с Петра процесс складывания дворянства как единого сословия начинается как процесс консолидации русского дворянства. Суть его была в постепенном обретении сословных прав и привилегий и одновременном освобождении от государственного рабства, что означало начало борьбы дворянства с государством за свою свободу, под знаком которой прошло все XVIII столетие» [108]. Запрет Екатерины II крестьянам жаловаться на помещиков от 1767 года, несомненно, был в русле этого процесса и в корне подрывал народную идею монархии как надсословной власти. Правнук Петра, император Павел (1796–1801) пытался возвратить благородных в подчинение царю, было в его планах и облегчить положение крестьян, для чего в недолгое правление русского Гамлета был предпринят ряд первоначальных мер, которые, вероятно, имели расшириться и укрепиться в дальнейшем. Павел исходил, с одной стороны, из идеи особой харизмы помазания, которая делала его неприкосновенным в глазах подданных, с другой – из идеи абсолютной власти просвещенного монарха, которая внушала ему веру в то, что любые рациональные решения могут быть проведены в жизнь. Обе идеи для его аристократического окружения были глубоко устаревшими.