Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Крах государственного атеизма и самой коммунистической идеи, обращение части людей к Богу, продолжавшееся все советское время и интенсифицировавшееся с 1970-х годов, когда произошел сильный приток в религию учащейся молодежи, относительно массовое крещение начиная со времен Перестройки, восстановление храмов и возрождение многих отраслей церковного искусства, последовавшая в 2000 году канонизация новых мучеников, реституция части дореволюционной церковной собственности – все это было названо в православной публицистике «вторым крещением Руси». Фактически количество крещений, особенно взрослых, конечно, увеличилось; но в целом известно, что и раньше представители старшего поколения тайно или полутайно крестили едва ли не большинство детей традиционно православных регионов СССР [129]. Так не уместнее ли было бы назвать наставший перелом, если он действительно настал, «вторым воцерковлением»? Однако статистика по воцерковлению дает еще менее выразительные результаты, чем поток взрослых крещений во время стихийно возникшей «моды» на религию в 1990-е.

Как справедливо отмечала социолог Валентина Федоровна Чеснокова, воцерковленность христианина нельзя рассматривать прямолинейно [130]. Различные методологии, при помощи которых пытаются измерить эту динамическую величину, дают различные результаты. Человек сложен, и его внутренняя жизнь всегда остается таинственным, во многом непредсказуемым процессом. Однако существуют величины, которые со временем претерпевают явные изменения, и величины, за это же время остающиеся неизменными. Так, по данным регулярных статистических замеров, «за период с 1988 по 2008 г. количество священников в Русской Православной Церкви выросло более чем в четыре раза, а количество приходов – в 4,25 раза», и по этим же данным за указанные годы фиксируется «стабильное количество 3 % населения практикующих верующих. Казалось бы, […] оно должно было тоже пропорционально вырасти», однако, как видно, «увеличение корпуса духовенства не дает немедленного пропорционального прибавления практикующих верующих» [131]

.

Вспомним, что старца Филофея, к посланиям которого мы обращаемся в поисках начал исторической и аутентичной русской идеи, не сочиненной философами в кабинетах и не импортированной в готовом виде из прописей зарубежной геополитики, ключевым доводом в полемике с латинянами выступала традиция причащения. Православный – тот, кто ищет приобщиться к Христовым Тайнам, сохраняя в них преемство с апостольской общиной, и выстраивает свою жизнь от этой высшей, осязаемой и предъявляющей к нему конкретные требования (а не просто «традиционной») ценности. Если таинство Евхаристии человеку не интересно, значит, на самом деле в нем не пробудился еще интерес к православной вере и ее предмету – Христу. Такой человек может быть пассивным носителем традиций, передающим какие-то установки своим потомкам, но эти установки подобны семени в сухой почве, которое пока не проросло и может совсем заглохнуть. Большинство россиян, идентифицирующих себя православными, с этой, Филофеевой, точки зрения до сих пор находятся в зоне духовной засухи.

На самом деле понятие «второе крещение» возникло еще до распада Союза, в контексте широкого празднования тысячелетия крещения Руси, когда в 1988 году перестроечная власть предприняла значительные шаги навстречу церкви, повсеместно снимая ограничения на церковную деятельность. Эйфория от гласной, видимой реставрации религиозной жизни, того самого «золочения куполов», о котором в народе ходили, правда, и некоторые отрезвляющие пророчества [132], привела к тому, что «второе крещение» утвердилось в качестве поспешно присвоенного названия только начавшейся эпохи, на которую возлагали новые и новые надежды. Эти надежды выражались регулярно как в символических, так и в жизненных формах: возвращенье двуглавых орлов, воссоздание храма Христа Спасителя в Москве, обретение ранее утраченных мощей или останков новоканонизированных святых, обновление святых мест, некогда оскверненных, и крестных ходов к ним, открытие монастырей и новых учебных заведений.

[50] Первый крест на восстанавливающемся храме Христа Спасителя. Фото автора

В отсутствии роста количества ведущих евхаристическую жизнь верующих все эти формы возрождения обречены были оставаться внешними; более того, их неспособность вызвать рост количества практикующих православных в дальнейшем ставил под вопрос действительность самого возрождения. Можно ведь и не возрождаться, при всем обилии деятельности, а только «спасая спасать свою душу», недаром одной из семи церквей Апокалипсиса было сказано: «Бодрствуй и утверждай прочее близкое к смерти» (Откровение 3:2). Если об успехе церковной миссии судить по «ребрам», а не по «бревнам», то достижение православного христианства в России начала двадцать первого века заключалось только в сохранении численности верующих, зафиксированной еще в советский период. Поколения сменились, но вера не умерла.