Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Война, в ходе которой было поставлено под угрозу само существование страны, и Победа, стоившая огромных человеческих жертв, колоссального напряжения всех духовных и материальных сил, по достоинству сделались новой точкой отсчета для советской эпохи на ее кризисном идейном переломе, который называют временем Застоя. Однако этот светский культ Победы жизни над смертью не предотвратил распада страны, и тому была вполне очевидная причина: война велась в сознании людей «ради счастья, ради мира, ради жизни на земле», а единство государства – другая, как ни странно, более идеальная и отвлеченная ценность. Для понимания того, зачем оно нужно, это единство, необходима идея, так как просто предвидеть пагубные последствия распада и ученые мужи заблаговременно почему-то не могут: видимо, их несет волна истории. А если бы и могли, как без идеальных оснований опровергнуть поколенческий девиз «после нас хоть потоп»? В 1991 году граждане Союза, особенно его европейской части, ценности единства своей страны просто не видели, мир казался им таким глобальным и безопасным, что оставалось только безоглядно броситься в объятия цивилизованных наций, как подобало героям популярного тогда жанра мелодрамы. И здесь над нами сбылось библейское слово: «Когда будут говорить – мир и безопасность, тогда внезапно постигнет их пагуба» (1 Солунянам 5:3).

Распад страны в 1991 году был явлением чистой энтропии. В основе этого события не лежала никакая внятная идея, лежала лишь смерть идеи. Все, что казалось идеями на рубеже восьмидесятых и девяностых годов прошлого века, было только набором банальностей, общих мест, свидетельством глубокой деградации мысли. Несомненно, что советский идеологический режим, по сравнению с которым «чугунный устав» о цензуре 1826 года был только пробой пера, способствовал отсутствию интеллектуального иммунитета у советского гражданина, только по видимости подкованного даже в «историческом материализме». Тем не менее надо признать, что символическое возвращение к февралю 1917 года – например, в использовании двуглавого орла без царских инсигний на монетах – было глубоко не случайным. Россия как бы вернулась в ту точку, из которой начинала путь к Октябрю, чтобы продолжить дело Февраля, так же смутно понимаемое, как и тогда. Впрочем, несмотря на отсутствие идеи, определенная энергия – энергия распада – была проявлена с такой силой, что у нее должен был быть серьезный источник. Этот источник тщетно искать в религиозном возрождении, о котором у нас будет речь в следующей, заключительной части. Его можно было бы описать и в религиозных терминах, но тогда пришлось бы обратиться к истории золотого тельца и ее символических интерпретаций. Политика страны, внешняя и внутренняя, с 1991 года может быть рационально представлена только как ряд актов торговли.

Замечательным символическим памятником этого наступившего состояния безвременья (которое только в самом начале, скорее, даже накануне, казалось «новым поворотом») стал первый гимн Российской Федерации. За основу его была взята «Патриотическая песня» Михаила Ивановича Глинки (1838) – красивая, русская по духу мелодия. Но сочинить слова для нее так и не удалось: Федерация не имела идеи, даже хотя бы только исторической, ретроспективной, чтобы облечь ее в слова. В результате произошло возвращение к переформулированному советскому гимну, с музыкой, принятой как раз после Победы, на слова поэта, написавшего две предыдущие – сталинскую и послесталинскую – версии текста. Несомненно достойная мелодия наследовала гимну партии большевиков и, возможно, увертюре Василия Сергеевича Калинникова «Былина».

Печать министерства Временного правительства. Фото из семейного архива

Новый гимн, принятый в 2000 году, ознаменовал некое подобие общественного договора, в символических формах заключенного тогда же между властью и народом. Пункты этого негласного соглашения примерно следующие: на основании общего прошлого «от южных морей до полярного края» признается нерушимость границ, которые обосновываются «вековым союзом братских народов» (тезис, перенесенный из гимна СССР на масштаб РСФСР); народ и правящие им круги объединяет априорная гордость за страну; признается, также априори, «мудрость народная», по-видимому, легитимирующая власть в электоральном процессе; всем обещается в грядущем «широкий простор для мечты и для жизни»; упоминается Бог. Речь не идет о том, что Сергей Владимирович Михалков получил инструкции для написания гимна – скорее всего, нет. Он чувствовал настроение, носившееся в воздухе, и запечатлел его на бумаге.