Три года одной жизни

Не замедляя шага, с неспокойно бьющимся сердцем возвращалась Елена в город. Все чаще попадались встречные, два подвыпивших румынских солдата вывалились из ворот и чуть не сбили ее с ног. Елена перешла на противоположную сторону улицы, солдаты — за ней. Попыталась скрыться в проходном дворе — не тут-то было. Она еще ускорила шаг, почти бежала — солдаты не отставали. Вот и ее дом. Елена бросилась в парадное, хотела закрыть за собой дверь на засов — он оказался сломанным. Кинулась по лестнице вверх — нагнали. Один из солдат разорвал на ней кофточку. Грязные пальцы его зашарили по груди. Закричала — солдат зажал ей рот. Отбивалась, как могла, — руками, ногами, головой, кусала провонявшую табачищем пятерню...

Раздался вдруг короткий предупреждающий свист, и руки, державшие Елену, разжались. Солдаты вытянулись перед кем-то во фрунт. На площадку поднялся офицер.

— Вон, скоты! — скомандовал он по-румынски.

Громыхая сапогами по ступеням чугунной лестницы, солдаты сбежали вниз. Офицер повернулся к Елене, заговорил на чистейшем русском языке:

— Здесь живете?

— Да, — с трудом овладела собой Елена.

Открыла дверь своей квартиры. Следом за ней вошел в прихожую и офицер:

— Вас бьет озноб... Подожду, пока успокоитесь. — Достал сигареты. — Курить разрешите?

Елена пожала плечами.

— Для такой ситуации вопрос странный, вы правы. — Закурил, кивнул в сторону убежавших солдат: — А дома — верные мужья, нежные отцы... Война делает людей скотами.

Офицер повернулся вполоборота к Елене, и она увидела тот же лисий профиль — тонкий нос, выступающий вперед подбородок. Да, это был тот самый капитан. Значит, все же следили...

Поймав на себе пристальный взгляд Елены, офицер усмехнулся:

— Форма румынская, речь русская — чему верить? Не правда ли? Но помните изречение вашего мифического соотечественника Козьмы Пруткова: человек на то и раздвоен снизу, что на двух опорах надежнее.

— У меня уже давно другое отечество, — холодно сказала Елена и протянула капитану свои документы.

— О, это лишнее... Я не полицейский, — любезно заметил офицер. Но в документы все же заглянул: — Француженка?

— Родители увезли меня из России во Францию двадцать лет назад.

— Возвращаетесь в родные края?

— Разыскиваю родственницу, — по-французски ответила Елена.

Офицер сказал, что по-французски не понимает. Елена повторила ответ по-русски, сняла пальто и вошла в комнату. Следом вошел и офицер, с любопытством оглядывая обстановку.

— Гостиницу не отапливают, переехала к кельнерше, — пояснила Елена.

Капитан поинтересовался книгами на полке. Некоторые из них были на французском и немецком языках.

— Это тоже кельнерши?

— Нет, это мое.

— Знаете и французский и немецкий?

Все так же загадочно усмехаясь, офицер помолчал, неожиданно откланялся:

— Не смею докучать! — Однако в прихожей задержался: — Если позволите, наведаюсь дня через два... Возможно, с деловым предложением. Знание французского и немецкого делает вас нужным для нас человеком.

— Для кого — для «нас»?

— О-о, — рассмеялся офицер, — любите брать быка за рога?!

— Просто не пойму, чего вы от меня хотите. И кто же вы все-таки — румын или русский?

— И то и другое, — ответил офицер. — Это не меняет дела, но давайте не будем спешить.

— Должны навести обо мне справки? А говорили: не полицейский!

— Честь имею, — взял под козырек капитан. — Через два дня в это же время зайду к вам.

— А я сбегу, — вызывающе бросила Елена. — Терпеть не могу полицейского надзора!

— Капризны, как истинная француженка, — усмехнулся капитан. — Полицейского надзора не будет — слово офицера.

Щелкнув каблуками и поклонившись, он, наконец, ушел.

Елена подошла к окну, выждала, пока офицер, перейдя улицу, скрылся в переулке, и подняла, как было условлено, правый угол занавески — знак того, что должна срочно сообщить что-то связной Бадаева Межигурской. Потом присела у окна в ожидании ответного сигнала. Его должны были подать с балкона дома на противоположной стороне — вывесить полотенце (значит, Межигурская будет завтра утром на вокзале) или скатерть (значит, нужно самой сходить на привокзальную площадь к одноногому извозчику и передать ему шифровку). С ответным сигналом медлили.

Елену все навязчивее мучил вопрос — кто этот офицер? В том, что он имеет отношение к полиции, сомнений не было: не случайно он оказался и на набережной, и в парадном. Но к чему привел афоризм Пруткова? Намек на какую-то двойственность? Кто он: друг или враг? Если враг, как его обезвредить? Нельзя ли использовать в интересах отряда? Прав был Бадаев: чтобы бороться с врагом, надо знать его. Что знает Елена об этом странном капитане? Надо бы, конечно, попытаться уйти от его преследований. Но ведь он выслеживает и Межигурскую, может быть, напал на след отряда. Кому-то нужно же теперь наблюдать за ним, чтобы вовремя предупредить товарищей об опасности...