Три года одной жизни

Не прошло и пяти минут, как грохнул взрыв такой силы, что на соседних улицах с домов посыпались черепица и стекла. Дрогнула земля. Словно из гигантского кратера поднялось над комендатурой огромное черно-бурое облако. Монументальное здание осело грудой кирпича и щебня.

Завыли сирены...

Поздно вечером через Усатовскую штольню в катакомбы спустился Федорович. Пришлось пройти под землей не один километр. С непривычки еле доволок ноги, но сообщения, с которыми он шел, стоили того: уничтожены начисто «пороховые погреба» — несколько эшелонов взрывчатки, снарядов и бомб; взлетела на воздух главная комендатура — 147 офицеров, чуть ли не весь командный состав комендантских служб с генералом во главе. От таких взрывов задрожал кое-кто, наверное, даже в Бухаресте.

По условиям конспирации в непосредственный контакт Федорович входил лишь с командирами своих «десяток», о многих операциях в городе, естественно, не знал.

— Говорят, фугас был заложен под комендатурой заранее и взрыв произведен по радио, — сообщил он Бадаеву.

— Очень может быть, — согласился Бадаев. — Радио в наши дни творит чудеса!

Хорошие вести подняли дух всего лагеря — повариха закатила праздничный ужин. Для начала и в самом деле получалось все сверх ожидания гладко, даже лихо.

Но среди полученных сверху сообщений были и тревожные. Связанный с нашей разведкой известный Бадаеву информатор — немец по имени Курт предупреждал, что «водопроводчикам» лучше в депо не возвращаться — взрыв комендатуры поднял на ноги весь гарнизон и жандармерию. Он же сообщал о засадах в санатории имени Дзержинского и у штолен Дальника. Случилось непредвиденное: оккупанты напали на след отряда, который не действовал и должен был еще длительное время оставаться в консервации, накапливать силы, — на след Гласова. Связаться с Гласовым мог только лично Бадаев.

Загадочными были и сообщения Елены. То, что румынский капитан — контрразведчик, было уже очевидным. Но румынская служба секретной информации, сигуранца имели своих переводчиц. Да и мало верилось, что румынский контрразведчик не владеет французским или немецким языком. Почему капитану понадобилась переводчица со стороны?

Помочь разобраться во всем этом мог только Курт, несомненно осведомленный и об одесской контрразведке, и о госте, которого ждал командующий оккупационными войсками Одессы Гинерару. На личную связь строжайше законспирированный Курт выходил лишь с одним Бадаевым. Все складывалось так, что Владимиру нужно было выйти в воскресенье в город самому.

Разрешение на выход из катакомб давал только совет отряда. Пришлось собирать его опять. Все действия Бадаева и связных наверху, действия групп боевого обеспечения были оговорены и по установившемуся уже порядку: прорепетированы у плана города.

От связанного с партизанами портного принесли сшитые специально для Бадаева костюм и пальто.

В катакомбах хранить все это было рискованно: вещи приобретали специфический запах подземелья. По-европейски одетый Бадаев вышел через Усатовскую штольню к парку у лимана. Там ждала его запряженная рысаком пролетка. На облучке сидел извозчик с протезированной правой ногой. Прежде он был ломовиком, теперь на чем-то поднажился, обзавелся своими рысаками.

Рысак быстро домчал Бадаева до города. У вокзала «коммерсант» расплатился с извозчиком и тут же исчез, затерялся в толпе...

После эвакуации советских войск Одесса сразу оказалась в глубоком тылу оккупантов. И в город, слывший сокровищницей Черноморья, к морю, которое еще древние греки называли «эвксинским» — ласковым, сразу хлынули отовсюду всякого рода «бывшие» — коммерсанты, дельцы, спекулянты. Как воронье на добычу, потянулись следом аферисты, жулики. Кишел всей этой нечистью город, особенно привокзальный рынок Привоз. До войны он был выставкой лучшей колхозной продукции — теперь превратился в толкучку, на которой продавали и перепродавали все на свете.

С чувством омерзения пробирался сквозь галдящую толпу Владимир. Кого тут только не было! Дама в старомодном боа выторговывала у старьевщика колоду атласных игральных карт. Тощий трясущийся старик, стуча от холода зубами, бормотал: «Виды, панорамы Одессы-мамы!» Солдатам и франтам подсовывал порнографию.

— Солена ставридка! Солена ставридка! — визгливо выкрикивала торговка рыбой.

— Фунты, доллары, франки! — бубнил валютчикменяла.

Перед румынским офицером увивался какой-то субъект.

— Или меня мама родила слепым, не вижу, что надо господину офицеру? Десять лей — и маете фатеру с девочкой. Фарте буна фата! Всего десять лей! Будь я гад до деревянного бушлата, если не скажете спасибо.

Пьяные эсэсовцы облепили рессорную пролетку, впрягли в нее еврейскую семью — женщину, старика, девочку, нахлестывали несчастных плеткой, у луж останавливали:

— Вы есть жидовски свиньи. Полезайте в грязь!

Пересек Бадаев Привоз, зашел в табачную лавчонку, тоном завсегдатая потребовал:

— Мои папиросы!

— Начинить пану коммерсанту фильтрами?

— Да, конечно.

— Тогда треба подождать!

Хозяин лавки указал на кресло и столик:

— Там газета, пан коммерсант может почитать.