Три тысячелетия секретных служб мира. Заказчики и исполнители тайных миссий и операций

Монгайр покинул Венецию и затем, осуществляя свой наихудший и оставленный на время, по причине своей дьявольской интуиции, проект по возобновлению войны против фондов британской секретной службы, запустил запутанный и сладострастный сюжет вокруг «подкупа» Бонапарта, того самого «„маленького оборванца“… о котором все говорили». Граф, будучи остановлен аванпостами Бонапарта, удалился в направлении Тироля, вернулся в Мюльхайм и продолжил шантажировать своего мнимого идола, принца Конде. Говорят, он уже был готов оставить политику и вернуться во Францию, когда решил, что было бы крайне опасно везти через кордон всю секретную корреспонденцию, посланную ему Конде. Тогда принц, возможно обрадованный тем, что негодяй наконец снял свою маску, согласился заплатить ему 12 тысяч франков за компрометирующие письма, и Монгайр поспешил убраться прочь, прихватив счет на 12 тысяч франков — а также те самые документы, которые он продал.

Крах соперников «оборванца»

При данном стечении обстоятельств нашему верному Луи Фош-Борелю не случилось рисковать своей жизнью во Франции или при разборе дела Пишегрю, и поэтому он мог заняться преследованием. Монгайр остался должен ему 75 луидоров, возмещение которых само по себе являлось успехом для любого бережливого швейцарца; а также бумаги с разоблачением козней Фоша почти на каждой странице, которыми был набит портфель убегающего графа. Фош довольно легко справился с этой задачей, применив свои весьма выдающиеся способности. В Ньюшателе — в родном городе негодяя — он обнаружил Монгайра в отеле «Фокон», где произошла «ссора, жестокая потасовка, драка на кулаках», и добродетель, похоже, восторжествовала. Фош-Борель удалился с поля боя, унося с собой если не компрометирующие письма, то по крайней мере адрес «вдовы Серене» в Базеле, где их можно было найти. Там он получил их обратно и с гордостью отослал Людовику XVIII, видимо не подозревая, что Монгайр снял с них копии или извлек самые важные из них.

Тем временем Монгайр, несмотря на то что его имя входило в список объявленных вне закона аристократов, вернулся во Францию «без тени каких-либо затруднений» и теперь ожидал, когда его дьявольские маневры принесут ему компенсацию и отмщение. Ему не пришлось долго ждать. Спустя несколько дней — 16 мая 1797 года — армия Бонапарта захватила Венецию. Агент роялистов д'Антрег был арестован 21 мая и препровожден в штаб-квартиру корсиканца. При нем обнаружили подробный отчет, так пылко продиктованный ему Монгайром, о секретной службе Фош-Бореля и предательских переговорах Пишегрю. Бонапарт прямиком отправил эти сенсационные записи в Директорию, и если это вряд ли констатировало доказательство измены, то «обеспечивало смертельное оружие против Пишегрю», которого только что избрали президентом Совета пятисот.

В то время говорили, что с «Республикой покончит солдат». Но среди победоносных республиканских генералов Бонапарт считался только жалким третьим наряду с Пишегрю и Моро — талантливым командиром, будущим победителем Хоэлиндена (провинция в Германии). Пишегрю, прославленный своими успехами в Голландии, пользовался широкой популярностью, и все стороны ожидали от него какого-то знаменательного и решительного действия. Человек скромных вкусов, совершенно не стыдившийся своего простого происхождения, он жил очень скромно — сам открывал двери посетителям на улице Шерш-Миди, — избегая помпезности и славы, и, казалось, презирал те преимущества, которые мог извлечь из своего положения. За исключением своей карьеры в армии, он никогда не был склонен привлекать к себе внимание общественности; однако даже директора, большинство из которых питали к нему вражду, обходились с ним осторожно и с преувеличенным уважением. Пишегрю был победоносным воином и народным любимцем, и его час приближался.

Точная степень преднамеренной «измены» этого агента не может быть взвешена и просвечена лучами рентгена в тот день и на том месте. Монгайр писал о себе в 1810 году: «Прежде всего его величество (Наполеон) любил людей чести, и я — сама честность». Очевидно, не имея представления о честности, он тем не менее легко определил ее избыточность в себе. И поскольку верил, что служба любого человека — это продукт для продажи, можно не сомневаться, что он настойчиво уверял д'Антрега, что на сегодняшний день самое главное — успех в искушении книготорговца Республикой. Фош, ко всему прочему, бесстрашно рисковал собой в Париже, где другие, не менее самонадеянные роялисты, важничали вполне открыто, уверенные в приходе провоенного диктатора, и величая сбитых с толку директоров «пятью шиллингами», поскольку, следуя английской поговорке, «пять шиллингов можно обменять на крону (корону)»[3]. Так что в сочетании с предательством Монгайра, глупостью и неосмотрительностью, «ребяческая любовь к славе или страсть к наживе» Луи Фош-Бореля была обречена на дискредитацию и погибель того самого дела, которому книготорговец взялся служить со всем своим рвением и решительностью.