Триалоги: импровизации на свободные темы

Возможно, что истерия – а тут я говорю об истерии в положительном, что ли, ее проявлении – возникает в момент встречи, добровольной встречи чего-то маленького, отдельного и чего-то необъятного, полного и совершенного.

Мечты и идеалы, стремящегося и уже осуществленного.

Возможно, встреча того, что должно встретиться, того, что ожидало этой встречи, встреча знакомого.

Но не равно знакомого, не равных.

Тут разрыв прежде всего по времени. Истерия возникает при изымании этого времени, незаконного скоропалительного осуществления, встречи «не по времени».

И второе:

Встречи не по достоинству. Встречи несоответствий, встречи недостижимостей. Встречи, недоступной по существу, но состоявшейся как-то по-иному, как-то в другом месте и в другом смысле – я как-то это не могу объяснять.

Еще я думаю, что истеризм как постоянный компонент существует в еврейской игре на скрипке. Она вся как бы и есть непомерно затянувшийся истерический припадок. Так, по крайней мере, я слушал игру Исаака Стерна, все время обливаясь слезами.

Так – совсем из другой «оперы», я слушал пение Аллы Пугачевой – Аллы Пугач – и понимал, что предо мной хасидская певица: плачьте и радуйтесь – плачьте о радости, – радостная, счастливая заходящаяся истеричка.

Может быть, истерия – это и радость полноты?..

Очень соблазнительно утверждать, что на каком-то уровне рассмотрения эпос и истерия – явления одного порядка. Точнее, истерия – одно из выражений эпического, общенародного, коллективного начала на уровне индивидуального поведения, в ситуации, когда нравственно-волевые механизмы, воспроизводящие границы личности, не срабатывают и на поверхности, в поступке, обязательно бурно выражаются «глубоко затаенные» обида, неприязнь, ненависть. Важно, однако, и то, что говорится, если говорится, в истерическом припадке.

Текст, который произносит в этот момент человек, – это то, что он думает на самом деле, до, вне и независимо от системы, сети, опутывающих его вербальных условностей и запретов. У слушающего возникает подлинная картина отношений, и он сразу превращается из мучителя в жертву, поскольку он слышит не жалобы, а точное описание своих свойств и качеств, о которых никогда не хотел бы знать. Точнее, он разумеется, о них знает, но думал бы, что он знает о них один. В этом смысле любая заурядная истеричка сродни героине древнегреческой трагедии, которая, как безумная, мечется по сцене своей жизни, не в силах совместить в сознании веления долга с побуждениями, склонностями, неотвратимость рока с представлениями о человеческом счастье.

В эпических произведениях герои действуют, повинуясь не воле и рассудку, не общепринятости культуры чувств и настроений, а страсти, мании; именно не объяснимые никакими рациональными доводами поступки героя составляют магию эпико-истерических по жанру романов Достоевского. В этих романах истерия как бы рассматривается в лупу, и автор вместе с героями прослеживает обязательно до конца все линии и последние мотивы очередного абсурдного поступка. Обычный человек никогда не признается в том или ином тайном влечении, истерик – всегда к этому готов.

Многократно обращалось внимание на то, что одаренные актеры всегда играют либо абсолютную сдержанность, либо безумие…

Михаил Эпштейн. Истерия

«Суровый славянин, я слез не проливал» (Пушкин). Кажется, что эта суровость, нечувствительность, даже толстокожесть и в самом деле присущи славянскому, в особенности русскому типу. «Чтобы пробудить в московите чувствительность, нужно содрать с него кожу», – утверждает Ш. Монтескье, основатель философии национального духа («О духе законов»). Мне представляется, что наши соотечественники и даже современники весьма склоны к истерическим состояниям, и это не вопреки, а благодаря их «нечувствительности». Вот люди, ко всему уже привычные, толпятся в автобусе или толкутся в очереди. Все вроде бы спокойно, замедленно, но в воздухе витает предчувствие истерики – и она обязательно разражается в виде какой-нибудь неистовой склоки, когда спорящие, особенно женщины, готовы вцепиться в волосы друг другу и в голосах их слышатся такие истошные модуляции, в которых уже нет владения собой.

Или вот герои Шукшина – типичные современные характеры, вполне народные. Но почти каждый из них в душе истерик – это и составляет суть «шукшинского», то своеобычное, что впервые Шукшиным ухвачено в простых людях. Истерики у героев Достоевского и Чехова – еще слишком общеевропейские, рафинированные, от тонкости чувств. У Шукшина же впервые обнаружилось, что истерический склад характера вовсе не привилегия аристократических или интеллигентских натур, что в массовой повседневности наш отечественный характер является истерическим. Но откуда это распространение истерии вширь и возможность демократизации? Именно долго сдерживаемые чувства, накопляясь и не разряжаясь своевременно, и становятся источником истерики.