Триалоги: импровизации на свободные темы

Мы практиковали импровизации и как публичный перформанс: в ЦДРИ публику просили задать нам тему, мы быстро сочиняли свои тексты и зачитывали эссе. Для меня это было еще и школой скоростного спонтанного журналистского письма. Вероятно, поэтому позже мне было легко писать статьи в модные и научно-популярные журналы.

Писание импровизации типологически близко сочинению эссе[35]. Позиция импровизатора фактически повторяет исходную установку эссеиста. В чем же состоит эта установка?

Когда автор пишет эссе, это всегда немного кокетство с самим собой: ничего серьезного, я пробую, экспериментирую. Ведь с точки зрения этимологии «эссе» – всего лишь попытка. Эссе – пространство для апробирования новых мыслей и приемов, но знает ли мир какие-нибудь великие откровения или открытия, сформулированные эссеистами? Вряд ли. А их и не ждали – ждали занимательного повествования, пару остроумных замечаний и несколько откровенных автобиографических сентенций. Вначале с простодушной миной заявляется одно, затем лукаво доказывается другое. Аргументы, вроде подтверждающие мысль, далее ее опровергают, и в результате получается диковинный спектр, вокруг самого элементарного предмета зажигается радуга неоднозначности.

Эссеисты, казалось бы, могут писать обо всем на свете, но всегда – о себе. Новалисовское «Если вы будете все время смотреть на небо, никогда не потеряете пути домой» может стать девизом этого странного племени. Они всегда идут домой, к себе. Такая свободная манера – по сути, манифестация доверия к времени, готовность отдаться временному потоку в процессе импровизации. Эссеист думает на ходу и не знает, на чем и когда кончит, его можно оборвать почти на любом слове, и текст вряд ли существенно пострадает. Белый лист бумаги создает иллюзию полной свободы, нет никаких обязательств, можно отдаться потоку сознания. Переходы от одной мысли к другой часто практически неуловимы: эссеист плетет кружева своего повествования с необыкновенной легкостью. Удивительная легкость тканья ощутима прямо-таки физически: это и непринужденность ассоциаций, и непосредственный тон, и манера намечать только абрис мысли – несколькими штрихами. В каждой линии дышит мимолетность, чувствуется парение, странный взгляд из междумирия: и цепкий, и небрежный. Многого не нужно: «прикоснуться, пометить, не больше» (Рильке), притязания на монументальность здесь бессмысленны. Что ведет автора: цепочка ассоциаций, законы фантазии, искренняя увлеченность какой-нибудь сумасбродной идеей, уязвленное самолюбие? Но важно, что возникает общий эффект живого ценностного мировосприятия: нам открыли волшебную шкатулку, и в ней – маленькая цветная вселенная, в которой все движется, переливается, звучит. Ее легко повредить: там все держится на очень нежно натянутых нитях.

Любой жанр беззащитен перед строгим анализом, а эссе – тем более. На нем еще так отчетлива печать домашности, бесхитростного дилетантства. Автор эссе независимо от возраста и литературных регалий – всегда ученик, всегда любитель. «Завершать не подобает ученику», – отвечает Вильгельм Мейстер на вопрос своего дотошного друга Вернера, упрекающего его за неоконченные работы. Зато после импровизации всегда налицо искомый результат – заряд легкости, счастливой сочинительской энергии и желание дальше писать, и неизбежная досада: как, уже пора завершать?

Это рабочее настроение – упоение процессом и готовность принять несовершенство формы – связано с сознательно поддерживаемой радостью духа. Философия веселой мудрости, веселая наука (в исходном понимании провансальских трубадуров – как техника написания поэзии) – программное свойство мышления всех эссеистов, вариант этики благоговения перед жизнью. Романтическая ирония также была призвана решить эту задачу, но она чересчур легко узаконила разрыв между проектом и исполнением. Это были бесконечные сладкие приготовления к игре, в которой разница между черновиками и беловиками намеренно стиралась.

Если брать историко-культурные контексты, практику эссеистических импровизаций интересно сопоставить с деятельностью йенских романтиков. У Новалиса и Фридриха Шлегеля легко найти сходные формы философствования[36]. Это фрагменты, проекты, гипотезы и задания. Например, постановку темы для импровизации можно сравнить с такой категорией у Новалиса, как Aufgabe – задание или задача, особый размытый тип вопрошания: «Неопределенный вопрос – вопрос, на который возможно дать множество ответов, – это задание»[37].