Триалоги: импровизации на свободные темы

Для таких вроде бы импровизированных встреч, мне казалось, стоило задать вполне определенную периодичность: помнится, мы на первом занятии обсуждали это, и я предложил (и после обсуждения с предложением согласились) период три недели: интервал в месяц – редко, да и получался бы «официальный» в привычной регулярности отсчет времени, две недели – часто, не успеешь отойти от предыдущего, все осознать и подготовиться к следующему. Такой интервал отличался от двухнедельного промежутка между встречами в поэтической студии Кирилла Ковальджи или недельного периода между семинарами на кафедре теоретической физики физфака МГУ, в которых я тогда принимал участие. Регулярность задавала ритм, и новая встреча предвкушалась заранее и с легким трепетом. Благодаря таким занятиям мы не только обрели непредвиденные дружеские связи, но приоткрывали чудесное пространство, которое появлялось временами, не подразумевая будничного повторения, и представало каждый раз по-своему.

Тот список названий, что зафиксировал Миша Эпштейн, показывает всю «разношерстность» тематик. Например, тема «Венок» была выбрана в ЦДРИ в мае 1983-го, когда оглашались результаты повторного конкурса эссе. Там участвовали в импровизации, например, Игорь Винов, киевский поэт, тогда студент Литинститута и участник студии Ковальджи, и Ольга Седакова, в дальнейшем раза два приходившая на наши регулярные занятия. Боря Цейтлин, один из постоянных наших участников, выступил вроде бы с эссе под заглавием «Венок и веник», я – «Венок и венец». Публика в ЦДРИ, возможно, была разочарована «легкомысленностью» заданной темы, но таков уж был общий подход.

На импровизациях были более или менее постоянные участники, но появлялись некоторые спонтанные слушатели, они в основном тоже что-то «одноразово» писали, но затем уже, как правило, не приходили. Среди постоянных были Оля Вайнштейн, Маша Умнова, Люся Польшакова, Алеша Михеев, Галя Кустова. Ира Вергасова, одна из победительниц первого конкурса эссеистов, вначале приходила, затем несколько охладела; Ира была очень талантливым театроведом, но отличалась и своенравием. Среди появлявшихся, по сути, по одному разу были Ольга Свиблова и Лена Романова – искусствовед и поэт. Художник Владимир Сулягин, помню, тоже участвовал в импровизации под названием «Вечернее выключение (погашение) света». Володино эссе – яркое и необычное – называлось «Метонимия света». Философ Валерий Подорога присутствовал только один раз, он сказал, что ему любопытно посмотреть и послушать, сам от написания эссе отказался и после прослушивания зачитываемых вещей сказал, что, может быть, из некоторых эссеистов получатся писатели.

Нечто от домашнего музицирования было в наших дружеских, в основном вечерних встречах обычно на квартире одного из участников. Были ли эссеистические импровизации опытом «коллективного творчества»? В некотором смысле да, но каждое эссе было подписано своим именем или псевдонимом вроде «Авось», иногда инициалами. Собственный стиль каждого участника был опознаваем, так что индивидуальность не терялась, а может быть, даже подчеркивалась на фоне других произведений. Здесь, мне кажется, вырабатывалась та форма произведения, которая стала для меня важной при определении и выработке нового понятия «Idem-forma».

Собственно, эстетическое начало было значимо, хотя эссе могли иметь вид микронаучного трактата или доверительного послания. Каждый раз было что-то новое. Способ импровизационного письма приучал к готовности писать практически на любую тему, но при этом неявно подводил к мысли, что написание различных вещей требует разного темпа. В импровизации можно было бегло наметить ту существенную тему, которая затем способна была развиваться автором годами.

Для каждого из участников такие эссеистические штудии значили что-то свое, хотя и совместное тоже. Вот я гляжу на книгу Расина «Трагедии», подаренную мне за эссе «Телефон в нашей жизни» и «О метро», представленные на первый конкурс эссеистов, в книге различимы подписи Андрея Битова, Владимира Тихвинского, Ренаты Гальцевой… У меня была уже точно такая же книга в серии «Литпамятников». И я смотрел иногда на эти два одинаковых, но все же различных тома, разделенных другими томами, и, когда вглядывался в этот промежуток, как между колоннами, сами собой возникали слова из расиновской «Федры»: «Когда мы вышли из Трезенских врат…» Некоторые указания на эссеистические занятия были рассеяны везде, и каждый мог к ним обратиться в любое время между встречами. Но все же только собрания означали предельную сосредоточенность.