Триалоги: импровизации на свободные темы

В задании отчетливо уловим элемент принудительности, побуждение к мышлению, что роднит его с постановкой темы во время импровизации. Среди новалисовских записей регулярно попадаются краткие заголовки вроде «О правом и левом»[38], «О внутреннем чувстве»[39], идущие как отдельные фрагменты. Это задания самому себе на будущее или прогноз будущих векторов развития культуры. Так, одно из новалисовских «заданий» было успешно выполнено художниками XX века: «Перспективная стереометрика живописи. Искусство плоскостей и линий. Кубическое искусство»[40]. Из этой же серии – жанры «гипотез» и «проектов». Недаром Фридрих Шлегель называет фрагменты ферментами познания – «fermenta cognitionis»[41], а также куриными яйцами, эмбрионами.

В черновиках Новалиса подобные краткие замечания нередко превращаются в молниеносный бросок за неожиданно мелькнувший новой идеей, причем запись фиксирует аутентичную ассоциативную цепь в раздельности и последовательности ее звеньев. Реальный путь мысли – нечто достойное доверия, ценность для познания: эта позиция подразумевает бережно-поощрительное отношение к малейшим интеллектуальным импульсам, готовность честно и внимательно следовать за ними до конца. Тогда возникает особая философская утопия, которую Новалис называет «Рай идей»: «Надо всюду собирать идеи, обеспечивать каждой особую почву, климат, особый уход, особое соседство, чтобы создать рай идей – такова подлинная система»[42]. Практика написания фрагментов и была призвана развязать сознание, снять преграды на пути мысли, создать Palatium der Erfindung – дворец открытий. Импровизации – более поздний вариант подобных поисков.

В романтической эстетике эти идеалы находили свое воплощение в свободных маргинальных жанрах: эссе, дневники, заметки на полях, письма, путевые наброски, мемуары, застольные беседы, записные книжки. Многие из них были связаны с ситуацией общения: это были беседы, споры, диалоги, table talk. Не случайно программные названия многих жанров – «Речи» или «Разговоры», «Диалоги».

Автор эссе и фрагментов всегда имеет в виду эту исходную архетипическую ситуацию общения, обращенность к собеседнику. Такому философскому другу можно довериться и – как в нашем случае – прочесть вслух незавершенные отрывки импровизаций. И более того, для нас важно, что именно у романтиков сформулирован принцип софилософии – Symphilosophie: «Не есть ли жизнь мыслящего постоянная внутренняя софилософия?»[43] – спрашивает Фридрих Шлегель, а Новалис жалуется в письме из Фрайбурга Августу-Вильгельму Шлегелю: «Мне здесь сильно не хватает книг – и еще больше людей, чтобы философствовать с ними и электризоваться от них. Идеи приходят ко мне чаще всего в разговоре…»[44] Общение для него и было возможностью приблизиться к утопии «рая идей», питательную среду для которого создают живое согласие или несогласие, игра ассоциаций, смена точек зрения, заразительная энергия интеллектуального юмора.

В практике импровизаций, в совместном писании, в чтении и обсуждении наших эссе реализовалась попытка на очередном историческом витке, в другом контексте, осуществить идеи софилософии и веселой науки. И – возвращаясь к началу – повторю: очень важна была атмосфера дружеского общения, синтезирующая интеллектуальное понимание и эмоциональный флер. Это было и в компании импровизаторов, и у йенских романтиков. Недаром Фридрих Шлегель завершает «Идеи» посвящением Новалису: «Ты не витаешь между философией и поэзией, но в твоем духе они сокровенно проникли друг в друга. Твой дух был мне ближе других при создании этих образов непонятой истины. То, что ты думал, о том думаю я, а то, о чем я думал, будешь думать и ты или уже думал об этом… Тебя я называю вместо всех других»[45].

Владимир Аристов <a l:href="#n_46" type="note">[46]</a>. О собраниях эссеистов

(импровизация)

Наши встречи отнюдь не напоминали занятия по перебиранию стеклянных бус. Если бы они не были спонтанным созданием новых смыслов, новых образов, то я бы, наверное, в них не участвовал. А это были собрания именно тех, кто, подозревая – не подозревая, стремился очутиться (не надеясь прочно закрепиться там) в некоем невиданном мире. Для этого надо было также постоянно оглядываться назад, в уже созданную культуру и, конечно, – друг на друга, выныривая после очередной часовой импровизации, сознавая, что мы – это мы, но иные. Однако и без юмористического сдвига невозможно было все воспринимать, потому что на самом деле все это было сверхсерьезно. Я пытался шутливо сформулировать правила («заповеди») эссеиста-импровизатора, первое из них, по-моему: «Вначале скажи, подумай потом», еще одно – почти о том же, но в слегка «сниженном» виде: «Слово как воробей – не вылетит, не поймаешь».