Триалоги: импровизации на свободные темы

Помимо «мгновенных» (часовых) написаний и обсуждений были более длительные вглядывания и рефлексии, например то, что связано с описанием вещей в «Лирическом музее». Такие опыты имели продолжение: в настоящем музее – в Музее изящных (изобразительных) искусств им. Пушкина – некоторые из эссеистов выступали с чтением своих произведений на конференции «Випперовские чтения». Часть из них вошли в сборник трудов конференции под названием «Вещь в искусстве». Мои эссе о малых вещах потом появились в «Митином журнале» и в журнале «Комментарии», Кристина Зейтунян-Белоус перевела их на французский, Андрей Лебедев, давно живущий в Париже, написал о них небольшую работу.

Я подробно останавливаюсь на таком эпизоде, чтобы подчеркнуть, что труды каждого участника, хотя и по-разному, могли приводить его и к разработкам важных для него тем. В частности, одной из целей эссеизма была сосредоточенность на созерцании предмета. Здесь прослеживалась философская и поэтическая традиция: Рильке с его высказыванием о том, что «вещи поют» («Dinge singen»), стремление Хайдеггера вглядываться в вещь («чашу»). Можно вспомнить и слова Ортеги-и-Гассета: «Утверждать, будто богов нет, – значит не видеть в вещах ничего, кроме материального устройства, значит не воспринимать излучаемого ими благоухания, не видеть сияющего нимба их идеального значения». Но мы в наших опытах продвигались в понимании того, что перед нами не вещь какого-то рода, но именно эта, неповторимая вещь, что меняло отношение и к людям, – к созерцанию и даже к любованию «этим человеком» как неповторимым творением.

Постепенно выработался определенный ритуал проведения занятий: начальный выбор названия предстоящей эссе-импровизации был одним из самых волнующих, но и веселых моментов, потому что шел обмен и не относящимися к делу репликами, сама собой возникала гадательная атмосфера поиска и непредсказуемости выбора. Трудно представить даже, сколько предлагавшихся проблем для эссе осталось «за бортом». Причудливость списка написанных эссе удивительна (хотя кто может в этом смысле сравниться с Монтенем?). Помню, Миша Эпштейн неоднократно предлагал тему «Общественные туалеты», смущая некоторых участниц, я сказал, что мы пока не готовы к столь сложной теме, и она была отложена в неопределенность. Разброс в проблематике показывал, насколько огромен и еще не почувствован мир вокруг, что раскрывало какие-то немыслимые дали. Хотя в пестром многообразии импровизаций постфактум тоже можно пытаться установить некоторую классификацию.

Вещи и предметы: «Острые и режущие предметы», «Мусор», «Шляпы», «Ягоды», «Телевизор»; чувства и ощущения: «Ревность», «Настроения», «Боль»; социальные вопросы в разных аспектах: «Парикмахерская», «Деньги», «Хоккей», «Склад», «Украшения», «Жесты и позы», «Коридор», «Табу и запреты», «Учитель и ученик»; природа и ее осмысление: «Погода», «Тень и песок», «Животные в городе»; филология: «Знаки препинания», «Многословие»; литература и искусство: «Возможна ли еще эпическая форма в современной литературе?», «Время – театр – пространство»; философские проблемы, экзистенциальные переживания: «Миф и толерантность», «Празднование дня рождения», «Вечернее выключение света», «Разговор с самим собой», «День как жизнь», «Русское сознание»; фантастичность: «Голубоногие олуши» и т. д.

Нужна ли такая классификация? Понятно, что разделение крайне условно: внутри эссе происходило проникновение и на другие территории. Например, тема «Телевизор», отнесенная в «предметный» разряд, для кого-то больше соответствовала социальному явлению или могла быть включена в философскую проблематику.

Сам жанр эссе в наших встречах немного колебался и приобретал другие возможности. Происходило отчасти игровое испытание его границ. Взаимодействие с другими литературными жанрами, но не только создание «гибридов». Главное – пробы необычных онтологических сочетаний в поиске неизвестного отношения к миру. О таких перспективах я сказал в своей работе об эссе в журнале «Новое литературное обозрение» в 2010 году. Вот цитата из этой работы: «Важное свойство новой возможной формы эссе – одновременность восприятия и воспроизведения ощущения – „я“ и „ты“ не разделяются знаком диалога, но говорят „друг сквозь друга“. <…> Тот жанр, который был предзадан Марком Аврелием – „Наедине с собой“ и затем скептически переосмыслен, например, Василием Розановым, ныне „ощущает“ трепещущую границу, где „я“ – „я“ в равноправном диалоге меняется: „я иное“ перестает быть равным „я это“, а становится тождественным ему в „неравноправности“ выражения. Целостность в нынешнем эссе способна достигаться напряжением между своими „я“».