Цензоры за работой. Как государство формирует литературу

При таком прямом пересказе создается ощущение, что индийцы, словно дети, забавлялись сказками. В случае с драмой, основанной на религиозной литературе, примечания звучат менее пренебрежительно. «Сюжет заимствован из „Рамаяны“ и был много раз изложен достаточно подробно в предыдущих каталогах», – отмечает Уильям Лоулер в 1879 году. «Местные жители имеют великое пристрастие к подобным пьесам, основанным на „Рамаяне“, и всегда исполняют их с большим воодушевлением»[219]. Однако к 1900 году религиозные мотивы в литературе начинают сходить на нет, уступая место западному влиянию, например, сентиментальным мелодрамам о безответной любви и ужасах пьянства[220]. Детективные истории, публикуемые в рекламных буклетах масла для волос, превращали Калькутту в своеобразную копию доков Лондона, только без тумана и холода[221]. Составителей каталогов все это сильно беспокоило, как знак новой плебейской культуры, оскверняющей достойную древнюю цивилизацию. Типичное примечание описывает народную драму 1900 года как «низкопробный фарс… Это вульгарное произведение, не заслуживающее дальнейшего упоминания»[222].

В шестнадцатом столбце можно встретить уважительные оценки серьезной бенгальской литературы. Рабиндранат Тагор получал одобрительные отзывы задолго до того, как в 1913 году стал лауреатом Нобелевской премии[223]. Каталог 1881 года восхваляет «Сварналату» как «возможно, единственный роман (в отличие от приключенческих историй и поэм), написанный на бенгальском»[224]. Каталоги отмечают влияние брахмоизма (бенгальского религиозного движения по реформированию традиционного индуизма)[225], распространение литературных журналов[226] и появление нескольких сборников поэзии, «вдохновленных искренними чувствами и любованием красотой природы»[227]. Выделяются некоторые авторы вроде Ишвара Чандры Видьясагара[228], но нет никаких упоминаний Бенгальского Возрождения (термин не входил в обиход до 1930‐х годов). Создававшиеся лицами, далекими от осознания общего подъема в современной литературе, каталоги оставляют впечатление, что лишь несколько неплохих книг поднимаются над уровнем все шире распространявшейся вульгарности.

Главным качеством, внушавшим уважение составителям каталогов, была филологическая состоятельность. Получив двойную дозу классического образования – санскрит и фарси вдобавок к латыни и греческому, библиотекари с ходу осуждали неточные переводы и несовершенный слог. Самые высокие оценки они приберегали для трактатов вроде «Истины языка», Bhasha Tattva: «Глава о происхождении бенгальских падежных суффиксов и глагольных форм из санскрита показывает настоящий талант автора в области филологии»[229]. При оценке художественной литературы библиотекари предпочитали правильную речь и традиционный стиль. Например, о «Лунном свете брака», Udvaha Chandraloka: «Книга написана на чистом эталонном санскрите, на котором сейчас может писать мало кто из пандитов. Метрическое вступление… обладает особенной ценностью. Произведение, во всех отношениях достойное глубокой и всесторонней учености своего автора»[230]. Аналогично этому, все «низкое» и «вульгарное» в стиле и сюжете вызывало соответствующее презрение. Каталоги отдавали предпочтение «санскритскому» бенгальскому перед «магометанским» бенгальским и были особенно жестоки, когда наталкивались на несовершенный слог. Настоящая рецензия на роман «Сверток Гаджимийи», Gajimiyar Bastani, завершалась так: «Несмотря на то что автор магометанин, он пишет на бенгальском с легкостью и прекрасно владеет его словарем. Однако его слог грамматически неправилен, в нем заметно восточно-бенгальское влияние и отсутствует литературное изящество»[231]. Составители каталогов исполняли роль хранителей очага культуры, индийского эквивалента античного Золотого века. Они связывали цивилизацию с санскритизацией или тем, что казалось им нитью, ведущей к древнему миру классической чистоты. И это тоже было важным аспектом образа Британской Индии, созданного в равной мере британцами и индийцами.

Мятеж?

Кажется, что одержимость литературным стилем невероятно далека от вопросов политической власти. Но в Британской Индии сама литература до последней буквы была предметом политики[232]. Приняв брахманский взгляд на индийскую культуру, британцы после 1857 года стояли на том, чтобы не разрушать традиционную иерархию, а управлять через элиту. В то же время наблюдение за литературой использовалось для обнаружения симптомов опасности. Анализируя поэзию, британцы выискивали признаки недовольства среди «туземцев», так же как и отклонения от пуранического канона. Составитель отзыва отмел собрание из тридцати четырех бенгальских стихотворений как «не представляющее интереса» за одним лишь исключением: