Цензоры за работой. Как государство формирует литературу

Адвокат защиты настаивал на том, что последнюю строку следует переводить как: «Уважение и награды сейчас достаются только торговцам, так иди в торговлю». Он основывал это мнение на местоимении «они», которое в этой форме не могло относиться к ферингисам (иностранцам) из‐за сложностей бенгальского синтаксиса, в особенности употребления «седьмого падежа вместо номинатива». Вскоре суд увяз в обсуждении словарей, проблем грамматики, санскритских корней и сравнении литературного и прямого перевода. Но судья в итоге положил этому конец, огласив приговор: Мукунда был признан виновным в подстрекательстве к мятежу и отправился в тюрьму.

Отвергнув эзотерическую экзегезу, Доусон прибег к тому типу юридической герменевтики, который был выработан для Тилака в 1897 году, когда Справедливый Стрэчи прочитал речь перед присяжными, чтобы избежать излишних сложностей (дела о подстрекательстве к мятежу проходили в присутствии присяжных до 1908 года, когда судьям дали полномочия отказываться от разбирательства при них).

Оценивая намерения обвиняемого, нужно опираться не только на свои соображения по поводу влияния, которое его произведения могут оказать на читателей, но и на здравый смысл, знание жизни, понимание смысла слов и осознание того, как человек начинает писать, обуреваемый каким-то чувством. Прочитайте отрывки и спросите себя, какое впечатление они производят на вас, кажется ли вам, что это просто стихотворение или обсуждение исторических событий безо всякого крамольного умысла или это нападки на британское правительство под видом стихотворения и обсуждения истории. Бывает нелегко выразить разницу словами, но она есть в тоне и духе, а разница между двумя писателями, один из которых пытается внушить дурные намерения, а другой нет, обычно лежит на поверхности[284].

Когда задачей судов было остановить распространение бунтарских идей, власти Британской Индии не давали им углубляться в вопросы санскритского синтаксиса или ведической мифологии. Что ж, годился и просто здравый смысл – британский здравый смысл, хотя он и был мало понятен для индийцев. Поэтому судьи отметали «местные» аргументы, касающиеся значения слов, в целом ряде дел о крамольных публикациях. В типичном деле, которое слушалось четыре месяца спустя после приговора Мукунде и тоже включало «Песню о белой крысе», судья отверг хитроумный аргумент защиты насчет этимологии и предложил свою версию прочтения:

Нам незачем возвращаться к этимологическому значению слов. Это, по всей вероятности, извратило бы смысл всех песен. Только один из тысячи понимает санскрит или думает о санскритском аналоге, стараясь понять смысл какого-либо слова на бенгальском… Бенгальский [в «Песне о белой крысе»] до смешного прост, и абсолютно очевидно, какой смысл вкладывают в эту песню люди на улице… Песня подразумевает, что английские правители раздели страну до нитки и даже своего помощника бабу попирают ногами. Это неприкрытый призыв к мятежу[285].

Но в деле Мукунды было нечто куда большее, чем британские представления о бенгальской лингвистике. ИГС месяцами работала над ним, собирая информацию, которая позволяет увидеть, как эти песни сочетались с другими культурными практиками, охватывавшими широкие слои индийского общества. Один из рапортов сообщает, что Мукунда и его артисты гастролировали почти два года по сложной системе рек в дельте Ганга. Они странствовали от деревни к деревне, преследуемые окружными офицерами, которым было велено запретить представления. Когда один из них прибывал, актеры прыгали в лодку и переносили спектакль в новое место через границу округа, где были вне власти этого офицера. ИГС смогла проследить их перемещения по большой части восточной Бенгалии.